«13-й апостол».
Автор пьесы и режиссёр — Евгений Серзин.
Премьера — 30 мая 2026 г.
Нервно… Пластично… Музыкально…
Евгений Серзин поставил в Волковском театре спектакль «13-й апостол», режиссер сам инсценировал историю создания поэмы Владимира Маяковского «Облако в штанах». Из тени великой поэмы постановщики вывели на сцену Марию Денисову: отношения с ней лирически переосмыслены поэтом. Сценическое действие переносит публику в Одессу 1914 года, когда Владимир Маяковский встретил Марию Денисову — и влюбился, с взаимностью, но «без последствий» (если не считать саму поэму «последствием»…). «Облако в штанах» поэт посвятил другой своей «любови» — Лили Брик.
Поэт Юрий Карабчиевский в своей книге «Воскресение Маяковского» очень строго обошелся с поэтом: «…пустота, сгущенная до размеров души, до плотности личности – вот Маяковский». Эту пустоту, как сценический образ, воссоздала и символически переосмыслила художник-постановщик Валентина Николайчук. В ее сценографии в основном «заполнен» только круг планшета, на нем и слегка над ним «живут» — перемещаются, соединяются и разделяются — конструктивистские «станки»: портал и рампа сцены театра варьете «Зеленый попугай», металлические лестницы и каркасы, по отдельности и в мостах... На авансцене в начале спектакля появляется стол – для одесского застолья во главе с Николаем Уголем (актер Николай Лавров). Справа у портала на просцениуме пианино, с него начинается спектакль, на месте тапера — Егор Мишин. Иногда оркестровая яма превращается в «бассейн» (или какое-то его подобие). Но над всем этим в первом действии царствует… темнота. И пустота. Арьерсцена и карманы задрапированы черным — получается незавершенный куб, с открытой публике четвертой стеной. На заднике иногда появляются и исчезают зеркала — как иконостас. Сцена у Валентины Николайчук — замаскированный храм (ну или зеркальная галерея в Большом Версальском дворце «короля-солнца» — по ситуации…), затененный на время, по ситуации.
Что бы ни происходило, сценический образ остается символом: «ничто» в «драпировке» темноты и пустоты надсценического пространства. Они — темнота и пустота — давят и превращают все происходящее в этакий диминутив, преуменьшение, визуализированную литоту, представляют все происходящее ничтожным — перед лицом темноты и пустоты… Сценография Валентины Николайчук — тромплей, оптический обман, ироничная оптика... Одно и то же сценическое пространство трансформируется то в гостиную, то в актерскую гримерку, то в чердак, то в мастерскую художника, то в улицу, то в набережную, то в… сон и фантастику. Обманывается поэт, обманывается публика.
Ироничная оптика в сцене «богоборчества» поэта получилась слабее сценического символа. В эпизоде «разговора с Богом» во втором действии пространство сцены заполнено — неожиданно, словно антитезис того, что мы видим и слышим на сцене и знаем из литературы о «богоборчестве» Маяковского. Только в этой сцене фигуры на лестницах и площадках, на тросах в полете освещены в верхнем регистре — так возникает «полнота», благодаря свету Дмитрия Зименко (Митрича). И не так важно, иронично ли выглядят и звучат персонажи, главное — полнота их бытия (в этом эпизоде) выступает контрапунктом пустоты бытия поэта (во всех других эпизодах). Статичные и «пустые» зеркала символизируют именно это: в «иконостасе» поэта никто не отражается — ни он сам, ни бог… Только пустота. Ничто.
В 1913 году (за год до тех событий, которые легли в основу пьесы Евгения Серзина) Михаил Матюшин и Алексей Кручёных поставили футуристическую оперу «Победа над Солнцем» и построили ее целиком на литературной, музыкальной и живописной алогичности. Нечто вроде этого получилось и у Евгения Серзина — совместная работа поэта Маяковского, художников Валентины Николайчук и Дмитрия Зименко, композитора Сергея Лурана, синтез искусств — слова, музыки и формы. (По составу персонажей, кстати, между «Победой над Солнцем» и «13-м апостолом» тоже есть аналогии…)
Пустоту личности Владимира Маяковского постановщики дефрагментировали, разбили на элементы и населили сцену его «двойниками» — альтер эго. (Кстати, у Маяковского есть такая статья — «О разных Маяковских»…) Их фантазия (как часто и у самого Маяковского) превратилась в фантастику.
Во втором действии из образа рыбака-прохожего с удочкой и ведром в руках появляется «Саша» Пушкин (в исполнении Руслана Халюзова) и предлагает «Володе» Маяковскому посмотреть на людей, которые его — Володю — раздражают, иначе… Сместить, так сказать, ракурс в его «оптике», настроить её иначе… У поэта Маяковского не получается – он сам в этом признается… Тот же Руслан Халюзов в образе рыбака «в точку» и иронично комментирует «встречу» Маяковского и Денисовой, его неудачный «пикап»… («Клюет»… «Сорвалась»…) Руслан Халюзов «нарисовал» многослойный фантазийный и фантастический образ альтер эго Маяковского — его предшественника и «светило», ставшего для Маяковского «соперником», камертоном и внутренним голосом… (В 1912 году в «Пощечине общественному вкусу» Маяковский, Бурлюк и Крученых предложили сбросить Пушкина вместе с Достоевским и Толстым с «Парохода современности».)
Непростыми, прямо сказать, были отношения Маяковского с женщинами и к женщинам. В том же «Облаке» есть говорящие о многом слова — о земле и женщине: «Вся земля поляжет женщиной, заерзает мясами, хотя отдаться…» Представляете уровень и взрывоопасность «поэтического» тестостерона!
Марии Денисовой (в исполнении актрисы Алены Тертовой) Маяковский (в исполнении актера Михаила Емельянова) так и говорит: «Мария, дай!» При этом Михаил Емельянов стоит на коленях на авансцене и рычит — словно давит в себе изо всех своих недюжинных сил этот разрушительный тестостероновый «взрыв». (Публика при этом облегченно хихикает.)
Контрапунктом (и контрастом) этого ходячего тестостерона развивается сюжетная линия в исполнении актера Николая Лаврова. Он сталкивается с Маяковским трижды. Во-первых, когда Николай Уголь принимает «футуристов» во главе с Маяковским в Одессе и устраивает им званый обед. Маяковский вызывающе ухаживает за женой Николая Уголя, Маргаритой (в исполнении актрисы Анастасии Савкиной), потом не нарочно соблазняет её… Расплачиваться за свое (правда, несостоявшееся) «падение» приходится самой женщине (не Маяковскому же расплачиваться!). И хотела она это сделать традиционно — натурой. Но Уголь не принял ее натуралистических «извинений»… Ни Маяковский, ни Уголь не воспользовались слабостью женщины, ни ее телом, ни ртом.
Николай Уголь — альтер эго Маяковского. Именно он «прислушивается» к совету «Саши» Пушкина и не мстит Маяковскому, даже помогает ему — по-отечески (или дружески) в эпизоде в бане. Он отправляет Соло и Султана помочь Маяковскому, выкроить ему время для разговора с Марией Денисовой на вокзале перед ее отъездом с мужем в Швейцарию.
Во втором действии Николай Лавров исполняет роль «Бога», висит на тросах и «добродушничает» на моськины покусывания Маяковского. Именно Николай Лавров и сопровождающий его свет наполняют объем сцены и контрастируют с черной пустотой в жизни Маяковского.
Кстати, Султан (актер Ануар Султанов) и Соло (актер Эрик Тарханидис) тоже альтер эго Маяковского, сценическое воплощение его чисто человеческой, замешанной на тестостероне, жестокости, которая выйдет наружу словесной снежной лавиной при Советской власти. Сойдет и погребет… Карабчиевский называет это законом обратного действия слова: вся выраженная в словах ненависть и жестокость выступают против Маяковского, качают маятник времени против него. Соло, Султан и Маяковский просто служат, выполняют свой служебный долг: Соло и Султан — своему хозяину (и делают это беззлобно, даже с юмором — чистая работа), Маяковский — Советской власти (несколько позже).
«Урок» мягкого и интеллигентного отпора Маяковскому дает Кирилл Искратов в роли Василия Строева, мужа Марии Денисовой. Он тоже альтер эго Маяковского на контрасте, не раззудись плечо, размахнись рука, а мягко и интеллигентно, под Шекспира… Кирилл Искратов читает шекспировский 66-й сонет, в нем звучит тема смерти — как предзнаменование…
…for restfull death I cry… Tired with all these, from these would I be gone, Save that, to die, I leave my love alone.
Но в этом эпизоде в тему другой шекспировский сонет — 60-й… Он не о смерти, а её «причине» — времени, в этом же стихотворении ещё одна тема — взросления. Маяковский был и остался — в стихах и жизни — неповзрослевшим, не ребенком, конечно (наивности и невинности в нем маловато), а именно неповзрослевшим — винившим всех и вся вокруг, не себя… «Поэт жалобы и обиды» — так о нем сказал Карабчиевский.
Crawls to maturity, wherewith being crown’d… Time doth transfix the flourish set on youth… And yet to times in hope my verse shall stand, Praising thy worth, despite his cruel hand.
Актер Максим Подзин в роли Лёвы Южного — ещё один альтер эго Маяковского — в поэзии, оборотная сторона поэзии Маяковского. В спектакле это показано однозначно: поэт Владимир Маяковский vs рифмоплет Лёва Южный. Его «Я – Котик. Мяу» не просто образец рифмоплетства, но и пошлости. В эпизодах в театре варьете «Зеленый попугай» Маяковский появляется на сцене на ходулях… Осознанно или нет — это сценическая аллюзия «ходульного поэта». Юрий Карабчиевский считал, что поэтическое творчество в общем и у Маяковского в частности не равно поэзии… Бесталанный Лёва Южный — тень и оборотная сторона талантливого Маяковского. Помните, Маяковский сам писал, что он разный, а воображение называл глупой воблой… Эх, не любил (…размозолев от брожения…тихо барахтается в тине сердца…).
Гости на званом ужине Николая Уголя в честь «футуристов» олицетворяют ту самую критику и прообраз цензуры, оскопившей первоначальный вариант поэмы, заклеймившей 13-го апостола: Критик (Руслан Халюзов), Журналист (Андрей Симонькин), Газетчик (Иван Горячев), Профессор (Никита Ерохин). Они раздают публике специальный выпуск «Черноморского вестника» — вот это очень полезно, потому что познавательно: интервью с постановщиками «из будущего» (с точки зрения 1914 года) и анонсы (тоже из будущего) премьер в Волковском театре.
Самое трудное — в жизни Маяковского и в спектакле — отношения поэта с женщинами… Одна вдохновила на поэму, другой эту поэму посвятил.
Мария (Александровна) Денисова в исполнении Алены Тертовой — муза чистой воды. Увлечена искусством, почти бесплотна… Ее первое появление на представлении в «Зеленом попугае», когда она идет по подлокотникам зрительских кресел, — чисто ангельское… Ее сопровождают «ангелы» с крыльями, она движется в луче света. И Маяковский на ходулях замирает очарованный, время (для него) останавливается. «Гений чистой красоты» остаётся недоступным — в студии за работой, на вокзале при «немой» встрече (когда Соло и Султан «отвлекают» Василия Строева и публику), за столом в «воспоминаниях» о будущем (их с поэтом отношения в грядущем описаны в «Черноморском вестнике»), даже в каморке поэта на ночной встрече на чердаке непонятно, было (дала) ли… Её семейная жизнь не удалась, служение власти и искусству получилось успешнее... Они с Маяковским жизнь окончили одинаково… La commedia è finita!
Танечка в исполнении Евгении Родиной тайно влюблена в Маяковского, готова на всё, но «отдана другому». Это ее не останавливает, но остановило Маяковского (в инсценировке Евгения Серзина). Именно Родиной дан голос — в её исполнении звучит написанный композитором Сергеем Лураном «плач» женщин о «недоступности» поэта, его «больной» привязанности к «избранным» одним и отчуждении других. В эстрадном дуэте с Максимом Подзиным женский «плач» превращается в привычные (театральные) «разборки» между полами.
Пример мудрой и взрослой (безответной, но кто знает!) любви (к Николаю Уголю) дает заслуженная актриса России Ирина Сидорова в образе Взрослой дамы… С достоинством и самоуважением, в служении с самоотдачей. Не все женщины на это способны, но и не всех мужчин это привлекает. Она постоянный спутник, почти бессловесный, но деятельный: именно она поддерживает Танечку (Евгения Родина), брошенную мужем и Маяковским.
Субретки хара́ктерные сценические образы, созданные Марией Мавриной (Клара), Полиной Крупновой (Прасковья), Маргаритой Провоторовой (Роза). Пластичные. Острые на язык. Именно Роза в исполнении Маргариты Провоторовой воспользовалась «советом» поэта и «капитализировала» (как сказали бы сейчас) свое женское «достоинство». В ее исполнении «капитализация» не имеет ничего общего с девальвацией – достоинство сохранено.
Ирина Наумкина в роли Лили Брик появляется в самом финале второго действия вместе с Осипом в исполнении Андрея Симонькина по обе стороны поэта за тем самым длинным столом, за которым собираются все несколько раз. Они — Лиля и Осип — провозвестники будущего для поэта, более яркого (в костюме Андрея Симонькина, до него ярким пятном на сцене выделяется только желтая кофта поэта) и экзальтированного… Исполнение стихотворных строк Маяковского Ириной Наумкиной можно считать образцовым: так будут читать поэта в будущем (при взгляде из 1914-го). В «принудительном» (по Юрию Карабчиевскому) ритме Маяковского скрывается целый каскад поэтических образов — именно так, экзальтированно, артикулированно, играет, проживает поэтические строки Ирина Наумкина. На контрасте с тем, как читает стихи Маяковского сам Маяковский — Михаил Емельянов — в спектакле: «Облако в штанах» написано двадцатилетним поэтом, еще неустойчивым, разбалансированным, разобранным и не до конца самостоятельным, поэтому его стихи звучат в спектакле еще «без лесенок», без декламационной мелодики, без крика, плавно, как обыкновенная (порой) исповедальная речь, часто плохо различимая за «белым шумом» сценического (и жизненного) действия. Именно Лиля и Осип Брик «огранили» поэтический «алмаз» Маяковского, и он стал таким, каким его изучают в школе.
Пластические и хореографические композиции в постановке Полины Завьяловой — осознанно или нет — инсценируют поэтические строки из «Облака» — о нервах: …сначала прошелся едва-едва, потом забегал, взволнованный, четкий… теперь он и новые два мечутся отчаянной чечеткой...
Хореограф не ограничивает себя временными рамками и использует современные 1914 году (канкан) и «иновременные» хореографические опыты — из будущего — вог, вакинг, габбу… Пластические этюды Полины Завьяловой и «железная» сценография Валентины Николайчук предлагают сценическое развитие жизни «нервов» Маяковского: они становятся стальными — по ходу действия спектакля (и в жизни поэта)....
В пьесе Евгения Серзина много парабасисов Маяковского, его прямого обращения к публике. Юрий Карабчиевский считал Маяковского «поэтом обиды и жалобы». Вот об этом и спектакль Евгения Серзина — об обидах и жалобах, представленных нервно, пластично и музыкально…
Валентин СТЕПАНОВ,
доктор филологических наук, профессор
