ОЛЬГИНА (Каралли) Ольга Николаевна (ок. 1870 – 1928, Ницца) – актриса Ярославского Волковского театра в сезонах 1897—1900, 1903−1904, 1912−1914 гг.
О родителях и юности Ольги Николаевны Крушенковой никакой информации найти пока не удалось. Известно, что в 1888 году она вышла замуж за актёра и антрепренёра Алексея Михайловича Каралли (Торцова). В 1889 году у них родилась дочь Вера. Но почему-то при крещении младенца в Ильинской церкви села Черкизова Московского уезда в метрической книге записали буквально следующее: «1889 года июля 27 числа родилась незаконно Вера, крещена августа 9 числа, родительница её, не пожелавшая объявить своего звания, имени, отчества и фамилии, православного вероисповедания». Воспреемниками (крестными родителями) младенца были греческий подданный Дмитрий Михайлович Каралли (брат Алексея Михайловича) и жена дворянина Елизавета Александровна Шиловская. Далее Вера жила у Алексея Михайловича и Ольги Николаевны в качестве воспитанницы, «родившейся от неизвестной матери» (так значилось в документах), и только в 1902 году Алексей Михайлович подал прошение в Московский окружной суд с просьбой «об усыновлении несовершеннолетней Веры с предоставлением ей фамилии “Каралли” и отчества “Алексеевна”». (Подробно о дальнейшей судьбе Веры Каралли читайте на странице А.М. Каралли-Торцова.)
Когда Ольга Николаевна поступила в актрисы – до знакомства с Алексеем Михайловичем или уже после рождения дочери – неизвестно. В 1897 году, когда А.М. Каралли-Торцов арендовал Ярославский городской театр, Ольга Николаевна (под псевдонимом Ольгина) стала одной из ведущих актрис труппы. В 1900 году Каралли-Торцов, завершив третий сезон в Ярославле, снял театр в Оренбурге.
Через три года он вернулся в Ярославль, разумеется, вместе с женой. Газета «Северный край» тогда писала: «Героиня труппы г-жа Ольгина, к сожалению, очень часто берет на себя роли, не подходящие к ее сценической внешности. Играла она, напр., «Заза» и без всякого успеха. В некоторых ролях она, впрочем, была хороша, напр., в пьесе «Матери» В.М. Михеева, в драме Зудермана «Да здравствует жизнь» и др.».
Об одной из ролей О.Н. Ольгиной расскажем подробнее. В начале века были очень популярны исторические пьесы, как о событиях из отечественной истории, так и из античной. Многие из них, правда, были очень далеки от реальных событий прошлого, но это не особенно смущало как авторов этих пьес, так и постановщиков. Главная цель достигалась: публика на такие спектакли шла охотно. Любили их и газетные рецензенты, поскольку эти постановки давали блестящую возможность авторам рецензий проявить эрудицию и остроумие. О спектакле «Фрина» по пьесе Роберто Кастельвекьо, например, «Северный край» поместил аж две заметки.
История, рассказанная в пьесе, в двух словах такова. Прославленный греческий скульптор Пракситель изваял статую богини Афродиты со своей возлюбленной – гетеры и натурщицы Фрины. По греческим законам это было кощунством. Её отвергнутый поклонник Евфий обвинил Фрину в безбожии. Защитником её выступил знаменитый оратор Гиперид, также влюбленный в Фрину. Увидев, что его речь не производит на суд особого впечатления, он сдёрнул с Фрины её одежды. Красота Фрины произвела такое впечатление на судей, что её оправдали — ведь согласно греческим представлениям о прекрасном, столь совершенное тело не могло скрывать несовершенную душу.
Рецензент «Северного края» так описал происходившее на сцене:
«В среду, 19-го ноября в нашем городском театре состоялся бенефис артистки О.Н. Ольгиной. Театр был совершенно полон. Появление артистки на сцене вызвало дружные аплодисменты. По окончании каждого действия следовали вызовы по поскольку раз. Было поднесено несколько подарков. Из них отметим: серебряный венок «от благодарной публики» и серебряный сервиз от труппы, поднесение которого сопровождалось чтением адреса. Читал его артист г-н Мерисон. Сущность содержания в нескольких словах можно передать так: товарищи по искусству приветствуют Ольгу Николаевну в день её театральных именин, как артистку, товарища и человека». Не забыли артистку и почитатели её таланта в Оренбурге, где она играла в прошлогоднем сезоне, и прислали к бенефису большую корзину искусственных цветов.
Переходя далее к пьесе, выбранной г-жей Ольгиной для своего бенефиса, к сожалению, приходится выразить удивлениe, почему именно «Фрина» остановила на себе вниманиe артистки. Литературного значения названная драма не имеет никакого. Если на нее даже смотреть просто как на ряд картинок из греческой жизни времен республики, то и тогда придется сказать, что картинки эти не блещут достоинствами…
Во время представления «Фрины» нам не раз приходил в голову вопрос: зачем написана эта пьеса? Чтобы показать, какую силу имела в древней Греции красота? Чтобы доказать, что греческие гетеры интереснее наших «камелий»? Или чтобы дать возможность артистке, обладающей красивым сложением тела выйти на сцену совершенно обнаженной и удивить зрителей линями этого тела? Последний эффект заслоняет собой всё — и им можно характеризовать впечатление, получаемое зрителем от пьесы… Бенефициантка дала тип вполне определенный, но не совсем соответствующий той характеристике Фрины, какую ей дает содержание пьесы…».
В следующем номере газета вернулась к спектаклю, что в газетной практике случается довольно редко, – видимо, линии тела г-жи Ольгиной, действительно, произвели неизгладимое впечатление. Впрочем, и повод для повторной публикации был, хотя и совсем не серьёзный:
«Последний спектакль в городском театре — шла «Фрина» — сопровождался маленькими происшествиями, насмешившими не только публику, но и самих исполнителей.
Во время объяснения Фрины с влюбленным в нее архонтом под Фриной вдруг подломился «древне-греческий» диван, и только находчивость артистки, не смутившейся провалом, кое-как спасла сцену. Появление жреца сопровождалось также веселыми инцидентами. «Жрец», очевидно, не читавший роли, все время прислушивался к таинственному голосу, раздававшемуся на весь театр из суфлерской будки, чувствовал себя на сцене, как в пекле. Получалась любопытная картина: сначала громко говорил суфлер, а за ним повторял стихи греческий жрец. И что всего комичнее: жрец говорил совсем не то, что ему добросовестно подсказывал суфлер...
Публика была в веселом настроении. Почти все сцены вызывали смех... Но еще более публика развеселилась, когда в последней картине под судьями, произносившими свой приговор над Фриной и обомлевшими от восторга... провалился помост. Г-жу Ольгину, показавшую себя в древне-греческих костюмах и свободно и смело державшуюся на сцене, усердно вызывали, но оживленные вызовы после картины, когда Фрина в ареопаге предстала во всей своей красоте, заглушал пронзительный свист с галереи...
Было очень весело...»
В этот раз Каралли-Торцов и Ольгина отработали в Ярославле только одни зимний сезон. В 1912 году Алексей Михайлович в третий раз стал антрепренёром Волковского театра. Ольга Николаевна в эти два сезона сыграла ряд главных ролей (Лидия Стожарова — «Счастливая женщина» Т. Щепкиной-Куперник, Мирра Эфрос — «Мирра Эфрос» Я. Гордина, Тамара — «Царица Тамара» Н. Самойло, Елена Андреевна — «Дядя Ваня» и Маша — «Три сестры» А.П. Чехова, Иокаста — «Царь Эдип» Софокла и др.), но примой труппы в эти годы её уже не называли. Однако, как писала газета «Голос», «у публики актриса имела большой успех». На прощальном бенефисе 21 января 1914 года, для которого Ольгина выбрала пьесу Юрия Беляева «Царевна-лягушка», она играла молодую девушку Василису – племянницу управляющего имением, в которую влюбился помещик – хозяин усадьбы. Любовная идилия оканчивается трагически: помещик застреливает свою возлюбленную из ружья. «Бенефициантке не удалось создать образ юной, горячей, страстной девушки, полной порыва и стремления, какой ей надлежало быть по пьесе», — писал «Голос». Тем не менее, г-жу Ольгину «тепло принимали, поднесли очень много подарков, а цветов было столько, что ими заставили всю сцену…»
После революции Алексей Михайлович, Ольга Николаевна и Вера Алексеевна Каралли уехали за границу. Каралли-Торцов с женой жили в Ницце. После кончины в 1928 году Ольги Николаевны Алексей Михайлович переехал в Париж…