Василий Михеев

1 июня 1908 года вышел в свет очередной, 22-й номер журнала «Театр и искусство». В нем была напечатана статья известного актера-трагика Николая Россова, начинавшаяся словами: «Глухо прошла смерть Михеева, а между тем не только литературе, но и актерской семье не должен быть чужд этот славный, не претенциозный человек…» Этой публикацией журнал откликнулся на кончину драматурга Василия Михайловича Михеева, чей земной путь прервался 7 мая 1908 года. Последние 12 лет своей жизни Михеев прожил в Ярославле. Здесь он активно участвовал в литературной и общественной жизни, написал многие свои произведения, редактировал ежедневную газету «Северный край».

Василий Михайлович Михеев был самым известным ярославским драматургом. Он написал около двадцати пьес, восемь из которых в начале ХХ века ставились на сцене Ярославского городского театра.

По рождению Василий Михеев – сибиряк. Он родился 11 (23) июня 1859 года в богатой купеческой семье в Иркутске. В Сибири прошли его детские и юношеские годы. Отец будущего писателя – Михаил Васильевич Михеев (1823 – 1869) – был известным золотопромышленником. Начинал с мелкой лавочной торговли, потом удачно женился. Благодаря полученному приданому расширил торговое дело. Увы, жена вскоре скончалась. Михеев женился во второй раз, также на купеческой дочке. В этом браке родились семеро детей – четыре девочки и три сына. Доходы, полученные от торговли, позволили Михаилу Васильевичу записаться в купцы третьей гильдии. Вместе с тестем арендовал прииск Сергиевский в Верхнеудинском округе, на котором в первый же год было добыто 2 пуда 5 фунтов золота.

В середине 1850-х М.В. Михеев приобрел в Иркутске большую усадьбу – каменный дом с двумя флигелями, в котором и прошли первые детские годы будущего писателя. Дом этот цел и сейчас, даже значится в списке памятников местного значения.

Дела Михаила Васильевича шли настолько успешно, что к концу 1860-х он уже стал купцом первой гильдии, имел в Иркутске несколько домов. На деньгах не сидел, много занимался благотворительностью. Отреставрировал на собственные средства Иерусалимскую церковь, передавал книги «в пособие раненым воинам в сражении против турок», делал пожертвования в пользу морских чинов и их семейств, потерявших имущество в Севастополе во время Крымской войны, купил шесть колоколов для Николаевской церкви.

Михаил Васильевич был квартирмейстером и гласным городской думы, церковным старостой Иркутского кафедрального собора, почетным блюстителем по хозяйственной части Иркутского училища для девиц духовного звания и местной духовной семинарии, был членом различных советов и благотворительных обществ. За активную общественную и благотворительную деятельность неоднократно получал благословения Священного синода, был удостоен золотой медали на Александровской ленте на шею «За заслуги» по духовному ведомству, за работу в комитете Попечительского общества о тюрьмах награжден золотой медалью «За усердие» на Владимирской ленте.

В 1863 он передал свой «каменный двухэтажный дом с двумя таковыми же флигелями и всеми имеющимися при оных строениями и землею» под лечебни­цу для приходящих больных, открыл при ней аптеку. Больница в главном доме усадьбы работала и в советское время, здесь лечили «модные болезни», пока уже в XXI веке здание не пришло в полный упадок. В начале 2020-х здесь провели реставрацию, приспособив его под медицинскую лабораторию.

Михаил Васильевич умер в Иркутске в возрасте 46 лет. Заупокойная литургия и отпевание были совершены 23 июля 1869 года в Спасской церкви викарным епископом Мартинианом, а погребение состоялось на городском Иерусалимском кладбище в присутствии генерал-губернатора М.С. Корсакова, сановников и многочисленных граждан города. 

Василию Михееву тогда исполнилось всего десять лет. Он был старшим сыном в семье – до него родились четыре сестры. Нужды ни в чем не знал, учился в Иркутской гимназии. Мать, видимо, пыталась заинтересовать его отцовским делом – Василий не раз бывал на золотых приисках, а однажды длительное время прожил в ленской глуши. Но, увидев каторжный труд золотоискателей, юный гимназист потерял всякий интерес к этому.

«Еще в гимназии, в четвертом классе потерпел кару за сатирические стихи в рукописном ученическом журнале, – вспоминал Михеев много лет спустя, уже живя в Ярославле. – Директор отнес это деяние к нарушению правил об участии гимназистов в не разрешенных начальством обществах и покарал нас, юных журналистов, тройками за поведение, несмотря на то, что мы как раз были лучшими в классе по поведению. Тщательно также исследовалось, на кого намекают мои сатирические стихи, но ни директор, ни инспектор, ни я сам, 13-летний автор – не могли этого понять. Таково было мое первое приключение на "оном" журналистском пути. Мой младший брат проникся опасностью литературных предприятий много моложе меня. Когда ему было всего 9 лет, я нашел у него тетрадку с надписью: "Запрещенные стихи такого-то" (стояло его имя и наша фамилия), но стихов в тетради не было. – Где же стихи? – спросил я юного поэта. – Они еще не написаны, – многозначительно ответил он. Да, кажется, так и не написал во всю жизнь ни одного стихотворения... Увы, я не был столь благоразумен».

После окончания гимназии Михеев переехал в Москву и поступил в Московское реальное училище, но вскоре был исключен «по неуспешности». Пытался учиться в университете, но и там себя не нашёл. Его привлекала литература. В начале 80-х годов в газетах и журналах стали появляться его стихи, а в 1884 г. в Петербурге вышел сборник «Песни о Сибири». В предисловии к сборнику Михеев писал:

«Повеет ли на читателя глубиною тайги, нашего сибирского леса, блеснет ли ему белизна наших снегов, войдет ли он со мною в юрту инородца, спустится ли в приисковую шахту, встретит ли ссыльного или переселенца, — верно, что во всех этих случаях читатель найдет в себе человека, существо, которому доступны: природа и человек, красота и страдание, трепет души и проклятые вопросы... Да, я верю, что не одну Сибирь и не одну поэзию найдет читатель в этой книге. Но желал бы верить в то, что и их он в ней найдет и не оттолкнет. Если же последнего не случится, — всей душой желал бы уверить читателя, что не Сибирь и не поэзия виновны в том, а эта слабая книга и её автор».

В Москве тогда же писатель Николай Телешов организовал литературный кружок «Парнас», в который поначалу входили начинающие литераторы. Был среди них и Василий Михеев. (В 1890-х в состав кружка вошли братья Иван и Юлий Бунины, Владимир Гиляровский, Татьяна Щепкина-Куперник, а в начале ХХ века – Горький, Вересаев, Шаляпин, Левитан, Рахманинов, Серафимович и другие литераторы. С 1899 года собрания стали проходить по средам, и кружок получил новое название – «Среда», под которым и остался в истории литературы. Но Михеев к этому времени уже уехал в Ярославль. Хотя контакты с членами кружка, видимо, сохранил. Так, Иван Бунин подарил Михееву первое издание перевода «Песни о Гайавате» Лонгфелло с дарственной надписью: «Дорогому и уважаемому Василию Михайловичу Михееву от Ив. Бунина».)

Благодаря отцовскому наследству, Михеев жил широко. Николай Россов тогда часто бывал в его доме. В будущем он стал известным трагиком, служил в труппе Мейерхольда, перевел «Гамлета», а в 80-е годы был скромным провинциалом, только мечтающим об актерской славе. В очерке о Михееве, напечатанном на страницах «Театра и искусства», Россов вспоминает:

«Я относительно близко был знаком с Василием Михайловичем. Многие широко пользовались его гостеприимством и ще­дростью (он имел порядочные средства, но, ка­жется, потом все прожил). Невольно встают предо мной «оны дни» в Москве, на Пятницкой улице, в большой квартире «хлебосола-сибиряка Михеева», как его аттестовали среди писательской и всякой художнической богемы.

Долгий зимний вечер. Столовая «хлебосола-сибиряка» полным полна — и почти исключительно одной молодежью. Многие из неё были преизрядные бедняки; радушный хозяин всех принимал с доброй, ласковой улыбкой и для всех умел найти и ободряющее слово, и в трудных случаях какую-то фантастическую, легкую работу по части своих рукописей, за переписку которых платил всегда гораздо более, чем следовало. Неумолкаемый смех, живые, здоровые шутки так и сыпались вокруг Михеева. Он принадлежал к числу тех, увы, исчезающих теперь людей, при которых всем невольно и сразу делается легко и весело. Михеев умел наводить на хорошие мысли, пробудить лучшие чувства и, так сказать, пришпоривать к благородному соревнованию.

Чего только не знал этот человек или, вер­нее, о чем только не читал он! Образования в официальном смысле Михеев не получил ни­какого, он даже не прошел средней школы (здесь Россов не прав: гимназию Михеев окончил), но фактическими знаниями, притом в чисто немец­кой системе, и неумолимой силой природной ло­гики, нередко в спорах побивал людей, украшенных всевозможными дипломами. Всех посетивших хотя раз Михеева, тянуло к нему еще и еще…».

В начале 90-х годов Михеев закончил роман «Золотые россыпи» о трудной жизни и нравах сибирских золотоискателей. Затем он создает ряд рассказов и повестей, которые вошли в сборники «Художники» (1894), «В семье и вне семьи» (1895). Его главные герои — представители интеллигенции «с разъеденною мыслью, издерганными нервами, колеблющиеся между альтруистическими стремлениями и жаждою успокоиться на эгоистическом культе красоты».

После смерти писателя Николай Россов так оценивал его произведения:

«”Строгого” искусства, чистой ху­дожественности в нем было мало, как вообще у всякого среднего дарования, но в его литературных способностях, по-моему, была одна удивительно подкупающая черта — это безукоризненная честность отношения к раз взятому сюжету. Михеев ни в одном своем сочинении не ломается, не пытается с видом прорицателя открывать то, что давно открыто, у него нет погони за оригинальностью, ради которой иные, особенно современные писа­тели, намеренно осложняют якобы глубокомыслен­ными измышлениями простые, ясные по своей сущ­ности предметы.

Эта честность отношения к своей деятельности давала Михееву возможность глубоко понимать и ценить создания вечной красоты, вечные памятники литературы и искусства, пepexoдящиe из рода в род как нечто незыблемо совершенное, бесконечно прекрасное.

Не претендуя на “новое” слово, Михеев, со всеми длиннотами, отступлениями в манере своего письма, в общем очень трогателен и благороден.

Даже некоторая тенденциозность (может, бессознательная) иных михеевских вещей смягчалась у него несомненной горячей симпатией ко всему обездоленному, бесправному. Только Гете могли относиться к больным воплям общественности с высоты своего Олимпа — они творят для веч­ности и во имя высших благ духа и идеального будущего «избранных», довольно равнодушно смотрят на тех из нас, которых роль на земле — роль трудолюбивых муравьев черной работы».

Ещё в молодости Михеев начал писать для театра. Первыми его драматическими произведениями были биографические пьесы «Леонардо да Винчи», «Степан Разин» и «Роберт Шуман». Затем последовали комедии из сибирской жизни «По хорошей веревочке», «Осень» и «Дочь-невеста». Их ставили на провинциальных сценах. Однако самый большой успех имела драма «Арсений Гуров», премьера которой состоялась 6 февраля 1892 года в Императорском Александринском театре в бенефис знаменитого артиста Владимира Николаевича Давыдова, сыгравшего главную роль. В 1894 году комедия «Ложные итоги» шла на сцене частного Театра Корша в Москве.

Позднее, когда Михеев с матерью уже переехали в Ярославль, «Арсений Гуров» был поставлен и на сцене Волковского театра. Михаил Павлович Чехов, бывший тогда театральным рецензентом ярославской ежедневной газеты «Северный край», писал об этой постановке 1899 года:

«Во вторник, 30 ноября на сцене нашего городского театра в первый раз шла уже давно написанная и принадлежащая перу автора, хорошо известного Ярославлю, – г. Михеева, драма «Арсений Гуров». Автор, не довольствуясь шаблонными ситуациями пьес современного репертуара, выдвинул перед зрителями фигуру человека, выдающегося по своей талантливости, энергии и выдержке, способного на искреннее увлечение и в то же время весьма требовательного и по отношению к любимой женщине, и по отношению к самому её чувству. Таков герой драмы – адвокат и писатель Гуров, в котором некоторые из критиков находили сходство с Лассалем.

Героиня пьесы – молодая девушка Елена Торбеева – тип не новый в нашей литературе; симпатичная девушка, хорошего воспитания и хорошей семьи, но не обезличенная светской дрессировкой, способна на горячее и беззаветное увлечение, что она и доказывает, отказывая своему прежнему жениху, как только она поняла, что прежнее её чувство было не любовью, а лишь дружбой, и что в её сердце нет места никому, кроме ослепившей её мощной фигуры Гурова.

Родители героини – люди совершенно иного образа мыслей, чем Гуров; им непонятны его стремления и его порывы; их консервативная натура не может примириться с мыслью о браке дочери с человеком не их круга, не их взглядов: отсюда завязка драмы.

Гуров требовал от любимой девушки, чтобы она скрывала их любовь, желая ранее найти ход к родителям и примирить их с собой; девушка в припадке откровенности сообщает обо всём матери, от которой у неё никогда не было тайн, мать передает отцу, и вся семья начинает настолько сильно воздействовать на девушку, что она решается бежать к любимому человеку. Но любимый человек возвращает её родителям: в нём говорит оскорблённое самолюбие, заглушая любовь; он не хочет скандала; он надеется своей энергией сломить сопротивление родителей. Ему это не удается, а молодая девушка, лишенная поддержки, не понимая сложной натуры Гурова, решает, что он её не любит и, исполняя волю родителей, соглашается выйти за своего прежнего жениха.

Гуров не верит этому, борется, добивается свиданий и, наконец, разбитый, измученный бросает в лицо любимой им девушки оскорбление, ворвавшись в дом, где было устроено свидание его бывшей невесты и её родителей с его друзьями, которым Елена должна была объявить, что она добровольно и без принуждения родителей отказывается от Гурова и выходит за другого. Эти слова Гуров слышит, спрятавшись в соседней комнате; они лишают его последнего самообладания, и он устраивает дикую сцену, результат которой – вызов его на дуэль жениха Елены и его смерть, которой он сам идёт навстречу.

Написана пьеса весьма неровно; третий акт, где наиболее рельефно обрисовываются Елена и Гуров, и 1-я картина пятого акта, где узнавшая о времени дуэли Елена мучится, страдает и неожиданно для самой себя приходит к выводу, что она всё же любит своего оскорбителя, звавшнго её на новую, более полную и содержательную жизнь, производит сильное впечатление. Второе и четвертое действия смотрятся живо, хотя и не так захватывают зрителя, 1-е же действие, на наш взгляд, написано неудачно; в нём много разговора, но мало действия и вообще оно очень монотонно.

Довольно живо очерчены в пьесе характеры отца Торбеева, первого жениха Елены Станицына и его друга гусара Полеваева; остальные роли очень малы и впечатления не производят.

На нашей сцене пьеса была поставлена под личным наблюдением автора; обставлена она была очень хорошо и прошла дружно, с полным ансамблем. Исполнитель роли Гурова – г. Маврин в описывае6мый вечер был не совсем здоров, что отражалось на его голосе, но играл превосходно; мы понять не можем этого артиста: иногда он бывает вял и сух, а иногда, как в описываемый вечер, у него появляется прекрасная мимика, искреннее воодушевление, а также энергия и благородство тона. Роль Гурова он может смело зачислить в свой репертуар как одну из наиболее ему удающихся. Публика много раз вызывала его самым усердным образом.

Роль Елены также нашла прекрасную исполнительницу в лице г-жи Анненской, которая в сцене первого акта сумела соединить потрясающую эффектность исполнения с его необычайной простотой и сердечностью. Остальные исполнители дружно содействовали успеху пьесы.

Театр был почти полон. Публика следила за ходом пьесы с большим интересом и несколько раз шумно вызывала присутствовавшего в театре автора».

В Ярославль Василий Михеев переехал с матерью в 1896 году. Здесь он написал повесть «Тихие дела», в которой изобразил быт, нравы и идейные искания ярославской интеллигенции конца 1890-х годов в связи с организацией учительских курсов, повести «Нирвана» и «На выставке», рассказы, очерки. В 1899 году в Ярославле вышла повесть Михеева «Колдунья Марина» о жизни Марины Мнишек в ярославской ссылке. Автору удалось передать характер коварной полячки и быт Ярославля начала XVII века. 

Большой известностью пользовалась повесть Михеева «Отрок-мученик. Угличское сказание», вышедшая в издательстве А.Ф. Маркса в Петербурге в 1899 г. с иллюстрациями М.В. Нестерова, В.И. Сурикова и Е.М. Бем. В основе его — «углицкое монастырское сказание об отроке Иоанне Чеполосове», как и царевич Димитрий, трагически погибшем в этом городе в царствование Алексея Михайловича. Шестилетний Ваня, сын известного купца Никифора Чеполосова, был замучен в 1663 г. приказчиком отца Фёдором Рудаком, слывшим в городе чернокнижником. Приказчик похитил ребенка, спрятал его у себя в доме и требовал признать себя «отцом». Мальчик отказался, тогда приказчик зарезал его и тайно закопал тело на болоте. Через некоторое время местные пастухи внезапно увидели над болотом какое-то мерцающее свечение, имевшее контуры креста. Подойдя к холмику, пастухи заметили во мху человеческую ногу. Прибежав в город, они рассказали об увиденном его жителям. Раскопав холмик, угличане обнаружили труп мальчика. На его теле было 24 колотые раны, «сквозь главу в оба ушка по ножу насквозь пробиты, и концы ножей блестят, как серебреные». Готовя тело к отпеванию, родители пытались вытащить ножики, но им это не удалось. А во время прощания, как только бывший там же Рудак склонился над покойным, «то из ушков и изо рта и из носа (Иоанна) кровь пошла и только он (Федор) принялся за оные ножики, то как и выскочили сами, а кровь та лияша». Это был знак, изобличающий убийцу. Тут же Рудак признался в совершенном им чудовищном злодеянии. Нетленное тело Иоанна погребли с великим торжеством. Вскоре, явившись матери во сне, Иоанн просил о прощении убийцы, явив пример того, что зло мира можно победить только любовью. От его мощей стали происходить чудотворения. 

1 декабря 1898 года в Ярославле вышел первый номер ежедневной газеты «Северный край», основанной Эдуардом Григорьевичем Фальком. С первого номера Михеев был сотрудником этой газеты, а затем и редактором вплоть до её закрытия в 1905 году.

«Северный край» был крупной региональной газетой. Он выходил на Ярославскую, Вологодскую, Архангельскую, Олонецкую, Костромскую, Владимирскую, Тверскую и Новгородскую губернии, полностью оправдывая своё название. Тираж издания достигал восьми тысяч экземпляров, что для провинциальной прессы в не самом населённом регионе империи было большой цифрой. Газета пользовалась репутацией одной из лучших не только среди провинциальных, но и среди столичных органов печати. Восторженно отзывалась об издании столичная пресса. К примеру, либеральная «Речь» поставила его на одно из «первых мест в ряду лучших прогрессивных органов провинциальной печати».

Историю газеты уже в XXI веке подробно изучали журналист Виктор Храпченков и историк Роман Невиницын. Они описали и жизнь Михеева в Ярославле.

Василий Михайлович постоянно выступал на страницах «Северного края» с редакционными статьями и яркой публицистикой. Иногда появлялись его стихи, подписанные буквой «А», а то и полным псевдонимом Ангарин. Ему же принадлежит раздел политического фельетона (за подписью «Ясновидец»). Систематически публиковал Михеев статьи на литературные темы, наиболее значительными из которых были: «Л. Н. Трефолев и его поэзия», «На проводах покойного Е.И. Якушкина», «Памяти Н. Ф. Бунакова», цикл «Дружеские беседы» (о Л. Толстом, Гаршине, Доливо-Добровольском и других деятелях русской культуры). Появлялись и рассказы писателя, печатавшиеся с продолжением во многих номерах («Весенняя быль», «Видение художника», «Страна красоты» и другие).

До начала 1901 года театральным рецензентом «Северного края» был Михаил Павлович Чехов. После его отъезда из Ярославля театральную рубрику вёл Михеев. Ранее мы уже встречались с его рецензиями и статьями о ярославском театре. Он и сам активно участвовал в его работе. Всего на ярославской сцене было поставлено восемь пьес Михеева. О первой постановке написанной в начале 1890-х драмы «Арсений Гуров» мы выше рассказали. В ноябре 1901 состоялась премьера комедии «Веселая душа».

«6-го ноября, в бенефис артистки Коханович на сцене нашего городского театра была поставлена комедия В.М. Михеева «Весёлая душа», шедшая два года тому назад в Москве в театре Корша, – писал «Северный край». – Постановкой пьесы руководил сам автор, присутствовавший в театре и на спектакле. Благодаря этому спектакль носил несколько необычный характер.

Прежде всего обращала на себя внимание более тщательная постановка. Обстановочная часть, на которую у нас иногда мало обращают внимания, за двумя, очевидно, не зависящими от дирекции дефектами (задняя декорация третьего акта и густой лес ранней весной в четвертом акте) производила очень хорошее впечатление. Неоднократные дружные вызовы автора придавали спектаклю, если можно так выразиться, праздничный характер.

Основной мотив пьесы В.М. Михеева – протест против буржуазно-мещанской морали, которая в существе своём – ложь. Эта ложь, как ржавчина, разъедает нашу жизнь, делая многих несчастными, создавая повседневные драмы. В пьесе преобладает драматический элемент, но так как люди страдают здесь из-за препятствий выдуманных ими самими, что является характерным признаком комедии, то эта пьеса и должна быть отнесена к произведениям этого рода. Мы упоминаем об этом потому, что слышали в публике вопрос: «почему эта пьеса названа комедией, а не драмой?»

Характеры действующих лиц очерчены ярко, и можно бы было думать, что благодаря этому обстоятельству артисты дадут именно типы, которые изображает автор. Однако, этого в игре некоторых артистов не было. Г. Аяров, исполнявший главную роль Матрасова, дал скорее тип по природе грубого субъекта, чем «весёлой души». Не было в игре той мягкой весёлости, которая должна бы, по нашему мнению, проходить красною нитью через всю роль. Тогда бы действительно получился тип человека, в котором перехватила через край весёлость, сделавшая его хамом. Г-жа Смирнова тоже поняла роль несколько односторонне. Подчеркнув сердечную жизнь героини, её страдания из-за неудовлетворенности чувства, она мало оттенила её развитой ум и, благодаря этому, решительно было непонятно, почему все называли её женщиной, блестящей умом и развитием. Г-н Смирнов, игравший роль брата Матрасовой, понял роль вполне верно, но был местами несколько неестественен и в некоторых случаях запаздывал почему-то с своими сентенциями, что отчасти портило впечатление. Г-н Правдин вполне удачно провёл лишь 4 акт, не давая в остальных оттенка сильного волей, хотя и сломленного судьбой человека, что ясно из замысла автора. Остальные исполнители были на своих местах, и в общем спектакль прошёл с полным ансамблем и артистов много и дружно вызывали».

С антрепренером Кашириным у Михеева отношения не сложились. Тому было не до протестов против буржуазно-мещанской морали – он её весьма успешно эксплуатировал. Михеев не мог с этим смириться, поэтому постоянно критиковал пустые и пошлые спектакли Каширина. Тот в ответ лишил редакционного рецензента бесплатного места на спектакли. Поэтому следующая премьера Михеева состоялась только два года спустя – в ноябре 1903 года, когда антрепризу держал А.М. Каралли-Торцов (который, кстати, ставил и «Арсения Гурова» четырьмя годами ранее). Это был спектакль по новой пьесе Михеева «Матери», особенно дорогой для автора. «Северный край» посвятил ей несколько публикаций. Дадим слово человеку, побывавшему на премьере.

«У бывшего профессора Адриана Никаноровича Торопцова две дочери: одна законная, другая — усыновленная им дочь Вера, которую, по желанию жены Торопцова, взяли у матери на воспитание, – рассказывал «Северный край». – Мать её — простая женщина, и Вера считала ее за кормилицу. Так было устроено для её счастья отцом. Жизнь молодой девушки в доме отца была да­леко не красна: Елена Павловна, жена профессора, женщина нервная, истерич­ная, постоянно мучила её своими капри­зами, придиралась к ней, и если люби­ла, то любила по-своему, воображая, что может вполне заменить девушке родную мать. А профессор, занятый литературными трудами и амбициями, не успевал заняться судьбою дочери и не видел, не хотел видеть, как живут его дети. Плохо ладила Вера и с сво­ей сестрой — пустой, наивной девочкой.

Разлад с семьей, отчуждение отца, капризы Елены Павловны заставили молодую девушку броситься к первому попавшемуся человеку, и она убежала с домовладельцем Нешумовым, признав­шимся ей в любви и пожелавшем освободить ее от семейных тисков.

И уже с первого акта, с первой картины зритель заинтересовывается судьбою этой девушки — она становится центральной фигурой на сцене.

Вера не нашла счастья и с Нешумовым. И это можно было предвидеть с первого же акта. Нешумов – не бессердечный и даже не совсем пустой человек, но он втиснул себя в условия своей жизни, он не может ни на одну минуту оторваться от неё. Ему чужды стремления и идеалы жены, и он далек от них. Могла ли полюбить такого человека чуткая, умная, жаждущая дру­гой, цельной жизни молодая женщина? Могла ли она примириться с обстановкой, окружающей Нешумова, с его друзь­ями—ПОШЛЫМИ, НИЧТОЖНЫМИ людьми, с его бессмысленными «литературными занятиями» от безделья, с его взглядами на женщин, на любовь? Конечно, нет. Вера решает уйти от него. Она хотела другого счастья. Но вот тут, когда было близко освобождение, она неожиданно встретила на дороге... родную мать. И любовь к этой матери заставила ее выйти замуж за нелюбимого человека, за Нешумова, чтобы «законом прикрыть грех». Родная мать тоже оттолкнула ее, понимая счастье и благополучие жизни в том, что “стерпится—слюбится”.

Любя свою дочь, страдая за нее, — оттолкнула она ее от себя... “Всё стерпится”…

Автор ведет зрителя в квартиру Нешумова. Он яркими красками рисует семейную жизнь Веры. Он показывает друзей Нешумова, раскрывает оболочку, в которой находятся эти люди. Трагизм положения молодой женщины выступает особенно сильно и ярко, когда она слышит споры своего мужа с её друзьями, с дорогими и близкими ей по духу людьми — с корректором Пашниным, с студентом Подзоровым. В этом споре эгоизм мужа возмущает её. А его отношение к жизни волнует ее до глубины души. Она начинает ненавидеть мужа. Может быть, она даже и с этим бы примирилась — люди со всем мирятся, но она — мать.

“Я хочу, чтобы от меня родился и жил человек! — говорить она мужу. — И потому ухожу от вас, от этой вашей компании, от ваших взглядов, вашей жизни... Чтобы ребенок ро­дился здоровый, я должна жить в иной среде, где бы мои нервы не рвали грубо каждую минуту. Чтобы его воспи­тать, я должна его удалить от всего, что дурно, мерзко, отвратительно... Одна я могла бы махнуть на себя рукой… ради хотя-бы моей матери. Но теперь я обязана жить только ради ребенка. Я мать — и поступлю, как мать”...

Напрасно Нешумов говорит ей о правах отца, — законных и страшных для матери правах. Напрасно родные, за исключением отца, становятся наперекор её желанию, — мать победила. Ее не испугали даже угрозы мужа прибег­нуть к помощи полиции для водворения беспаспортной, не испугал разлад со всеми родными: чувство матери ничто не могло побороть.

Но жизнь её надорвана. И она приходит к могиле.

Семейная драма заканчивается у ко­лыбели ребенка. У этой колыбели “нового человека” пробуждается у Нешумо­ва новое, уже не эгоистически-самодовольное чувство любви к ребенку, а искрен­нее чувство человека, и пьеса заканчи­вается грустным аккордом... “Мне глянуло в глаза то, что всего на свете сильнее... и страшнее”, — говорит Не­шумов.

— Смерть? — с ужасом спрашивает Bеpa.

— Мать...

Встречена была пьеса В. М. Михеева очень сочувственно. Да и немудрено: она поднимает самые жизненные и самые дорогие для людей вопросы. В ней го­ворится о загубленной жизни, которая могла бы быть счастливой; вся пьеса проникнута такой искренней любовью к людям, которая смягчает самый строгий и придирчивый критический взгляд. На всем протяжении её — от первого до последнего акта — автор хочет пробудить в зрителях сознание долга перед детьми. Он говорит о них с теплым чувством — “об этих маленьких существах, которые заменят нас”.

И положа руку на сердце, я могу сказать, что среди репертуарных пьес нашего городского театра “Матери” яв­ляются одной из лучших. Пьеса заставляет публику задуматься. А это много значить...

В литературном отношении пьеса задумана хорошо и выполнена опытной рукой. Это не банальная пьеса с “дей­ствующими лицами”, драматическими эффектами и шаблонным концом. Автор внес в свое произведете много свежего, не рутинного; чувствова­лось это и в обрисовке типов, и в конструкции пьесы.

К сожалению, одним из существенных недостатков пьесы является не совсем легкий и удобный для сцены язык. Почти все герои пьесы говорят слишком “книжно”. Эски­зно обрисован Нешумов. На нем автор, повидимому, хотел сосредото­чить внимание зрителя, но уделил для него мало места в пьесе. Лишь один третий акт заставляет зрителя побли­же познакомиться с этим героем. Нетипична Раичка — бывшая хористка. Как-то непонятно, почему именно ей, “даже забывшей хорошие песни”, поручает Вера воспитание своего ребенка. Приходится верить на слово автору о её нравственном перерождении. Раичка — милая, добрая девушка, но и только. Она даже не умна — такое впечатление она про­извела на меня по пьесе.

Затем, мне кажется, утомляет зрителя быстрая смена драматических моментов в пьесе: чуть ли не с первого акта нервы публики держатся в крайне напряженном состоянии.

Говоря об успехе пьесы, мы должны упомянуть и об исполнителях, которые очень много содействовали её успеху. Пьеса, поставленная под наблюдением автора, была добросовестно разучена драматической труппой. Рас­пределение ролей можно было бы назвать вполне удачным, если бы роль корректора Пашнина, очень интересная и благодарная, не была бы поручена г. Поплавскому. При всем уважении к таланту этого артиста, мы не можем сказать, что эта роль была сыграна им с успехом. Он, конечно, — как артист умный и даровитый, — не испортил роли, но и не дал того типа, который хотел изобразить на сцене автор. Мы подозреваем, что это не вина артиста, игравшего роль не подходящую ни к его сценической внешности, ни к особенностям его таланта.

Г. Шмидтгофу выпала задача сыграть очень трудную роль Нешумова, требующую от артиста много внимания и артистической чуткости. Артист играл хорошо, но местами как будто сбивался с тона и даже забывал свою роль. Это большой недостаток... Остальные исполнители, особен­но г. Каралли-Торцов — профессор, отлично загримировавшийся, г-жи Ольги­на, Таланова, Борская, играли с боль­шим подъемом и вполне заслужили вызовы публики.

Г. Каралли-Торцов прекрасно продумал свою роль: это было видно в каждом его слове, в каждом жесте, интонации голоса.

Очень трогательное и сильное впечатлениe произвела г-жа Петрова в роли Веры. Она дала живой образ, который, вероятно, долго не изгладится из памяти зрителей».

Следующая премьера Михеева прошла уже через два месяца. Пьеса «Последнее сокровище» также об отношении родителей к детям. И, разумеется, «Северный край» о спектакле более-менее подробно рассказал.

«В субботу, 3 января, в городском театре было поставлено две пьесы: драматический этюд в 2-х действиях «Последнее сокровище» В.М. Михеева и комедия в 3-х действиях «С левой руки» С. Райского.

Относительно первой пьесы можно сказать, что драматичского элемента в ней даже слишком много, но драматического действия, если так можно выразиться, совсем нет. Это драма души, а не драма как пьеса. Всё произведение г. Михеева построено исключительно на терзаниях больной души главного действующего лица – Уключина. Завязка несложная. Уключин – прежний богач, теперь растративший своё состояние. Он, чтобы избавиться от суда за ложное банкротство, уезжает из России в Париж. Туда он увозит и семью: дочь Мари и сына Жана. Жизнь ведет разгульную: много тратит на рестораны, женщин и пр. Дарья Ильинична, сестра Уключина, решается вырвать из рук опускающегося по наклонной плоскости брата его детей. В таком замысле ей берется помогать муж – Андрей Петрович Пахотин. Он предлагает Уключину единовременную ссуду и пожизненное обеспечение с тем, чтобы тот переписал своих детей в его паспорт и разрешил, таким образом, увезти их назад в Россию, где они должны окончить воспитание и стать гражданами своего отечества.

Тут вся душевная драма Уключина. Он соглашается отдать детей только потому, что ему приятно сознавать, до чего он может дойти в падении – это сознание дает ему высшее самоудовлетворение; он с удовольствием, как истый тип Достоевского, бередит глубокие раны своей больной души. Он возмущается предложением сестры. Его поражает тот взгляд родственников, будто он сам не в состоянии воспитать своих кровных детей. И Уключин обрушивается всей тяжестью искалеченной натуры на сестру, шурина, своих детей.

Чтобы испить чашу страдания до дна, он начинает выспрашивать у дочери её мнение относительно поездки в Россию и, потирая руки от удовольствия, ожидает, что та безусловно согласится покинуть его. Но дочь протестует, она не соглашается с желанием родственников и отказывается уехать в Россию, хотя её туда сильно тянет. Тогда Уключин кричит: «Ты не уважаешь отца, для тебя отец не существует! Ему предлагают обеспечение, но дочь против этого, она не желает помочь отцу!» Мари бросается к отцу и говорит, что она на всё согласна и уедет. Тут поднимается новый скандал: «Ты не любишь отца, потому что ты с лёгкой душой решаешься бросить его!»

В конце концов дети переписаны в паспорт родственников и уезжают в Россию. Перед тем, как увести детей из квартиры Уключина, Пахотин спаивает его. Дети уходят… Уключин пьян… Он сначала, еле двигая языком, строит планы, как воспользоваться полученными деньгами. Потом вдруг вспоминает свой поступок, связанный с утратой последнего сокровища – детей, вскрикивает: «Мари! Мари! Нет их…» – и падает в обморок.

Такой тип сложной психологической конструкции, напоминающий отчасти излюбленные характеры «жестокого таланта» Достоевского, например, Фёдор Павлович Карамазов, хорошо понял г. Поплавский. В особенности удачно он провел сцену прощания с сыном Жаном. Серьезно отнесся к роли Андрея Семеновича Пахотина г. Михайлов. К этой роли он представил законченный тип. Остальные артисты, в общем, не портили ансамбля. Один только г. Трубецкой нам не понравился. Он, кажется, и в страстной любви объясняется, засунув руки в карманы.

Автора и г. Поплавского много раз вызывали».

Следующей пьесы Михеева зрителям пришлось ждать ещё два года. За это время в жизни Ярославля и всей России произошло немало трагических событий – поражение в русско-японской войне, многочисленные эксы и теракты, кровавое воскресенье, беспорядки, еврейские погромы, расстрелы демонстраций. Василию Михееву, ставшему после смерти Э.Г. Фалька новым редактором «Северного края», пришлось активно реагировать на все эти события.

Поскольку Василий Михайлович отличался терпимостью к чужим взглядам, «Северный край» ещё в 1904 году стал рупором самых разных оппозиционно настроенных сил региона. В нём сотрудничали умеренные, либералы, социал-демократы и эсеры. В результате в середине 1904 года «Северный край» был приостановлен на восемь месяцев (максимальный срок) за критику командования русской армии во время войны с Японией. Благодаря стараниям сотрудников и, в первую очередь, редактора, он был возобновлён досрочно, 1 января 1905 года.

Михеев в это время стал одним из неформальных лидеров ярославской интеллигенции. Василий Михайлович возглавлял Общество вспомоществования учащим и учившим губернии, был попечителем одной из уездных начальных школ, содействовал основанию общедоступных Пушкинской и Некрасовской библиотек Ярославля. Он был председателем местного музыкально-драматического кружка, работал в юридическом обществе при Демидовском лицее.

Его квартира на Дворянской улице (ныне пр-т Октября) Ярославля была своеобразным клубом, где собирались журналисты газеты, юристы, врачи, учителя, зем­ские служащие, студенты. Здесь они обсуждали ситуацию в стране, политику властей, спорили о характере статей. В дни октябрьских уличных столкновений 1905 года Михеев выступил на митинге в Демидовском юридическом лицее с обличительной речью против администрации Ярославля, допустившей еврейские погромы и избиения интеллигенции.

При этом редактор «Северного края» не считался неблагонадёжным, в отличие от многих сотрудников издания, которых местное жандармское управление характеризовало как не заслуживающих доверия, заявляя, что коллектив СМИ состоит по большей части из лиц политически скомпрометированных. Саму газету представители политического сыска Ярославской губернии называли крайне либеральной.

При всей мягкости в отношении к людям Михеев был готов решительно отстаивать свои убеждения. Лучше всего об этом говорит его конфликт с Вячеславом Менжинским. До октября 1905 года Менжинский – тогда один из лидеров ярославских большевиков, а в будущем всесильный председатель ОГПУ – работал в редакции «Северного края» ответственным секретарём. По мере того, как накалялась обстановка в стране, Менжинский старался всё более радикализировать газету. Временами он прямо брал на себя функции редактора, отвергая те или иные статьи сотрудников, придерживавшихся умеренных взглядов, что приводило к острым внутриредакционным конфликтам.

С 13 по 23 октября газета, присоединившаяся к Всероссийской стачке, не выходила. В номере за 25 октября были описаны столкновения забастовщиков с черносотенцами на Духовской улице. В тот же день состоялось собрание пайщиков газеты, которые приняли решение упразднить редакционный совет и передать газету под единоличное управление редактора Михеева. Большевики во главе с Менжинским отказались работать на таких условиях и покинули редакцию. Тем не менее в номере за 28 октября Михеев напечатал достаточно резкое «Письмо в редакцию», подписанное Менжинским и его сторонниками (не только журналистами), в котором они раскритиковали позицию пайщиков и самого Михеева, обвинив их в предательстве интересов революции. Михеев ответил в том же номере. Он отверг все обвинения Менжинского и его товарищей и выразил сожаление, что «лишился совместной работы с такими уважаемыми литературными деятелями. Однако меня в этом утешает то, что члены социал-демократической партии будут отныне, вероятно, действовать в чисто социал-демократическом органе, каким не мог, по условиям своего издания, сделаться «Северный край», хотя ещё Л.Н. Толстой высказывал в частной беседе мнение, что эта газета из провинциальных, да и вообще легальных, самая социалистическая».

После ухода из газеты социал-демократов «Северный край» по своей позиции стал близок к партии кадетов. Но и кадеты тогда считались революционерами. В конце 1905 года газета была запрещена, а Михеев привлечён к уголовной ответственности по ряду статей.

После закрытия «Северного края» Михеев участвовал почти во всех его продолжениях. Его публикации посвящались тактике борьбы политических партий, работе Государственной Думы, критически отзывались о недостатках деятельности правительства.

Антрепренер П.П. Медведев, державший антрепризу с осени 1904 года в течение трёх сезонов подряд, первые спектакли по пьесам Михеева поставил только в феврале 1906-го. Город был взбудоражен массовыми забастовками, арестами, трагическими событиями у Спасских казарм на Вознесенской улице. Ярославские историки В.В. Марасанова и Ю.Ю. Иерусалимский так описали ситуацию, сложившуюся в городе:

«9 декабря 1905, в пятницу, была намечена общегородская демонстрация с требованием выполнить постановление городской думы о выдаче 6 тыс. рублей для стачечников Ярославской Большой мануфактуры. В полдень демонстранты двинулись от ЯБМ по Б. Федоровской улице, к ним присоединились рабочие свинцово-белильных заводов и железнодорожники. В другой колонне шли учащиеся, служащие, рабочие спичечных и табачных фабрик. Обе колонны встретились на Ильинской (ныне Советской) площади, чтобы предъявить свои требования губернатору Римскому-Корсакову. Затем демонстранты двинулись к резиденции городской думы и вице-губернатора (ныне здание мэрии). Со стороны Демидовского сквера появились казаки, которые начали разгон демонстрации. Рабочая дружина открыла огонь. Казаки, отъехав в сторону, где их не могли достать «бульдоги» и «браунинги», дали несколько залпов по толпе. Было убито 6 человек, 3 смертельно ранены, более 20 получили ранения. У царских войск — 1 казак убит и 3 ранены. Это событие получило в радикальных кругах название «кровавой пятницы».

11 декабря 20 тыс. человек пришло на похороны жертв расстрела. Вся городская жизнь замерла. Губернатор опасался, что рабочие возьмут власть в свои руки. Но этого не произошло. Революционеры решили подождать конца вооруженного восстания в Москве, да и местные власти действовали решительно. 11 декабря была разгромлена военная организация РСДРП, 15-го — местная организация эсеров. В тот же день были введены войска на железнодорожные станции Ярославль и Урочь, а 19-го — на ЯБМ.

В январе 1906 власти продолжили активные репрессии против оппозиционного движения в крае. Типография ярославских социал-демократов на Б. Рождественской (ныне Б. Октябрьская) была разгромлена. Уцелевшие от арестов эсеры в начале января 1906 решили освободить политзаключенных в Коровницкой тюрьме. Но 28 января было задержано 25 человек. На железных дорогах было введено положение чрезвычайной охраны, на станцию Рыбинск прибыла рота егерского полка. На промышленных предприятиях губернии прошли массовые увольнения, хозяева отказались от уступок, сделанных осенью 1905 г.».

В это время в городе появляются театральные афиши предстоящего спектакля «Герой народной свободы». Автор – Василий Михеев, редактор недавно закрытого «Северного края». Конечно, спектакль с таким названием и фамилия известного всему городу автора не могли не привлечь публику в театр. Премьера состоялась 5 февраля. Газета «Ярославский вестник» откликнулась на эту постановку:

«В воскресенье, 5-го февраля, в городском театре поставлена пьеса в 5-ти действиях В.М. Михеева «Герой народной свободы».

Заманчивающее название пьесы, дающее полное основание полагать, что в ней так или иначе близко затрагивается современная жизнь в России, привлекло полный театр зрителей. И неудивительно. Кому не хочется увидать, хотя бы на театральных подмостках, настоящего, сознательного и критически относящегося к себе самоотверженного героя народной свободы, с его тяжелыми душевными муками, неизбежными при борьбе за идею, благодаря встречающимся при этом страшным противоречиям в виде необходимости прибегать к насилиям и т.д.?

Но увы! Публику ожидало полное разочарование.

Выведенный в пьесе «Герой народной свободы» если и может носить такое громкой прилагательное, то не иначе, как в кавычках, как для выражения горькой иронии, или с прибавлением слова «тоже».

Вот краткая история этого «Героя народной свободы», кстати сказать, очень туманно обрисованного автором. В старое доброе время, когда ещё город Умань в числе других городов находился в польских владениях, к главному комиссару (губернатору) названного города пану Младановичу приводят пойманного известного разбойника Глота, который, по собственному признанию, будучи бездомным бобылем, бросил мирную трудовую жизнь и пошел убивать и грабить богатых купцов. По существующему в Умани обычаю Глот мог бы избавиться от перспективы быть посаженным на кол только в том случае, если какая-либо из казачек избрала его себе в мужья. Такая казачка находится в виде красавицы Оксаны. Глот женится на ней, получает от комиссара землю и хату и делается мирным казаком, хотя его бывшие товарищи всё время сманивают на прежнюю жизнь.

В последнем действии, уже тогда, когда у Глота лежал в колыбели сын, он исчезает из хаты и идёт сражаться с поляками против казаков, но не выдерживает и, не пролив ни одной капли человеческой крови, скрывается в лесу, откуда снова является в хату. Здесь приносят ему известие, что казаки победили поляков, перерезали их, искрошили в синагоге три тысячи евреев. Бывшие товарищи Глота, явившиеся здесь уже не разбойниками, а «борцами» против польского владычества, будучи уже полными победителями, соглашаются принять в свою среду и «героя народной свободы». Но здесь он проявляет некоторую неподатливость. Узнав, что вместо прежних польских начальников в Умани выступили новые начальники уже из казаков, глот отказывается идти под их начальство, и за это его тут же убивают.

На этом и заканчивается история «героя народной свободы».

Правда, ещё Глот, а также и его товарищи, называются на протяжении всей пьесы гайдамаками, т.е. казаками, с оружием в руках отстаивающими православие, но чтобы они делали на самом деле что-нибудь подобное, в пьесе на это нет даже никаких намёков. Положим, это и неважно, так как отстаивать даже геройски православие ещё не значит быть героем народной свободы.

Переходя к другим героям пьесы можно не ошибаясь сказать, что все они очерчены очень слабо и в действиях своих далеко не последовательны. Вообще пьеса мало представляет из себя интересного и не дает какого-либо более или менее определенного представления о затрагиваемой ею жизни бывших под польским владычеством уманских казаков.

Разыграна пьеса, быть может отчасти и потому, что артистам приходилось играть весьма расплывчатые роли, далеко не удовлетворительно. Даже г-жа Астрова (Оксана) на этот раз, против обыкновения, была мало интересной и не произвела никакого впечатления. Г. Петров-Краевский в роли Дмитро Глота больше всего походил на грубого разбойника, чем на «героя народной свободы». На долю Лерминой пала более благодарная роль дочери еврея Лии, которая и проведена ею недурно.

По окончании спектакля как артистов, так и автора пьесы г. Михеева неоднократно вызывали».

Автор рецензии не смог или не захотел увидеть в пьесе Михеева главного: самое страшное, когда на место свергнутого тирана приходит новый, когда одного «дракона» меняет другой.

Кстати, двумя днями ранее в театре состоялся бенефис антрепренера П.П. Медведева. В тот вечер были показаны комедия Тихонова «Через край» в 3-х действиях и две одноактные пьесы: буффонада «Сон тайного советника» Потапенко и драматический этюд «На волю» Михеева. Но подробностей этого бенефиса не сохранилось.

В следующем сезоне – последнем в старом здании театра – Медведев поставил три спектакля по пьесам Михеева.

В ноябре 1906 состоялась премьера спектакля «Тайга (Лесная глушь)». Николай Россов считал эту пьесу, написанную в 1893 году, лучшей у Михеева. Вспоминая своего друга, Россов писал: «Из драматических вещей Михеева самая лучшая, по-моему, «Тайга». При довольно чувствительных недостатках техники этой драмы всё искупается страшной, столь необычной для Михеева силой чув­ства, свежестью, новизною мало знакомых нам сибирских нравов, несомненной оригинальностью многих духовных движений, положению действующих лиц и мощным, образным языком».

А после премьеры в Ярославле газета «Северная речь» – шестая в череде изданий, продолживших дело «Северного края» (ранее в течение полугода, сменяя друг друга, выходили «Северная область», «Северная газета», «Северная мысль», «Северные отклики» и «Северный голос») писала о спектакле:

«В воскресенье 19 ноября в городском театре с огромным успехом поставлена была драма В.М. Михеева «Тайга (Лесная глушь)».

Театральная цензура благодаря долгому опыту так изощрилась в отыскании «разрушительных тенденций» в драматических произведениях, что даже сам покойник В.К. Плеве по поводу некоторых запрещений говаривал: «Ну это чересчур» и разрешал признанную опасной пьесу к постановке.

Так как в «Тайге» выведен тип ссыльного механика, сумевшего своим участливым отношением к рабочим на приисках заслужить любовь даже бездомных, заброшенных в тайге бродяг, из которых, вероятно, у каждого лежало на душе не одно преступление, да ещё устами умирающей героини завещается любимому ею человеку «любить рабочих», то вполне понятно, что театральные инквизиторы долгие годы не разрешали пьесу к постановке на сцене, ибо в ней есть намёки на «рабочий вопрос», которого по мудрому предначертанию министерства внутренних дел не должно было в то время быть в России…

Можно много спорить о преимуществах того или другого рода драматических произведений, но в настоящее время торжества в драматической литературе пьес с настроением с особенным удовольствием смотрится талантливая пьеса, написанная в жанре великого творца бытовой драмы Руси Островского.

В пьесе В.М. Михеева выведен особый мирок людей, заброшенных в далёкую сибирскую глушь на золотые прииски. Суровая тайга, из недр которой обитатели стана достают золото, обвеянные с детства неумолчным шумом векового леса, на всех этих вольных и невольных насельников стана наложила свой отпечаток. Золотопромышленник Кударин (г. Ярославцев) вместе со своим компаньоном Балсуновым (г. Ключарин), нажив на добыче золота крупные состояния, решают путем брака своих детей сблизить и сроднить свои капиталы.

Но, погруженные в свои расчеты о наживе, старики просмотрели выросшую на их глазах любовь дочери Анны Егоровны (г. Астрова) к ссыльному механику Изборскому (г. Мирский) и полный бесповоротный разрыв её с предполагаемым женихом Фёдором Балсуновым (г. Решимов). Тип механика Изборского, человека с изболевшей, «изломанной душой», сосланного в Сибирь за «душегубство», тщательно и реально очерчен автором. Другие персонажи пьесы выписаны автором, знатоком сибирской жизни и нравов, с обычною присущею ему талантливостью и наблюдательностью. Особенно хорош язык пьесы – вольный, поэтический, выразительный, сочный, красивый…

Труппа Медведева, вынужденная по условиям провинциальной действительности разучивать и ставить чуть ли не каждый день новую пьесу, не особенно тщательно разучила и разыграла пьесу. Первое представление поэтому напоминало скорее генеральную репетицию.

Г—жа Астрова сумела воплотить роль молодой вдовы дочери золотопромышленника Кударина, изведавшей уже замужество без любви, и в порыве схватившего её чувства отдавшейся всем пылом молодости и таежной цельности и нетронутости ссыльному механику Изборскому, которому она даже простила убийство первой жены. Чувствовалось, что артистка продумала, прочувствовала и тщательно разучила свою роль.

Хорош был П.П. Медведев в роли приискового доктора, заглушавшего шуточками и оригинальничаньем грубость и пустоту таёжной жизни.

Г. Решимов ролью Фёдора Балсунова показал, что артисту вполне доступны первые роли пьесы. Воплощение им цельной натуры молодого таежного хищника-капиталиста было безукоризненным.

С.С. Рассатов характерную роль таежного мужика провел с одному ему свойственной художественностью. В незначительной роли бродяги-пьяницы Нарымки вполне заметен был г. Истомин-Кастровский, равно и г-жа Коробова в роли приисковой акушерки.

Успех пьесы В.М. Михеева на сцене объясняется, главным образом, её литературными достоинствами. Труппа П.П. Медведева, без сомнения, повторит «Тайгу» в недалёком будущем».

20 февраля 1907 года Медведев показал ещё одну пьесу Михеева, написанную почти десять лет назад, но никогда не шедшую в Ярославле – «Безумцы».

«В основу своей пьесы автор положил сложную и интересную по своей разработке идею: веление долга пред будущим потомством доминирует над влечением сердца. Автор удачно справился с своей задачей и раскрыл пред зрителями весь тонкий психологический процесс, который должны были пережить выведенные в пьесе лица, – писала «Северная речь».

На сцене провинциальная семья Овсеевых, состоящая из матери-вдовы, её единственного сына Корнеши – холостяка в средних годах, и няньки, его выходившей и потому занявшей в семье место полноправного члена. Мать – обыкновенная женщина, не чающая души в сыне, чуждая всяких других высших запросов жизни, кроме семейного благополучия. Тип вполне автором очерченный. Сын её – Корнеша, по определению няни, какой-то «юродивенький». Но «юродивость» его заключается только в том, что он любит братскою любовью всех людей, для него нет «чужих людей» там, где есть люди, и потому он одинаково относится и к своей матери, и к няне, и к столяру Савелию, и к вновь приглашенной чтице Хромовой. Последняя только что вышла из психиатрической больницы, где она лечилась от буйного умопомешательства. Сирота, бездомная – она встретила со стороны семьи Овсеевых ласковый прием, идущий не от требований житейской условной этики, а из глубины души, обусловленный всем внутренним складом Корнилия и его матери. Обласканная, она вскоре оценила душевные качества Корнилия и глубоко его полюбила и встретила любовь с его стороны. Они решили повенчаться.

Приезжает дядя Корнилия – психиатр Гонин, в больнице которого лечилась г. Хромова, и подслушивает разговор Корнилия с Хромовой. Он ужасается за последствия такого брака и решается его расстроить. С ледяным спокойствием он рисует пред Корнилием результаты брака с девушкой, у которой возможен рецидив, и из родственного чувства решается сказать то же самое и Хромовой.

Её душа теперь разбита. С одной стороны – жажда личного счастья с любимым человеком. С другой – ужасный приговор психиатра. Она недолго борется и желает покончить с ужасной перспективой попасть снова в больницу и принимает яд.

Корнилий иначе отнёсся к приговору дяди. Он и здесь остается верен себе и хочет всё-таки жениться на Хромовой, а в возможном случае её болезни решает ухаживать за больной. Но, узнав о её самоубийстве, покорно склоняет голову пред fatum”ом судьбы и своими руками тешет доски на гроб для Хромовой. Безучастнее всех относится к происходящему няня. Автор очень удачно очертил тип старого человека, привыкшего и к мысли о смерти, и к факту смерти.

Об исполнении говорить много не приходится. Роли были сравнительно удачно распределены (кроме Волынцевой). Превосходен был г. Рассатов (Корнилий). Он сразу взял верный тон и с глубоким пониманием провёл свою роль в первых двух актах, а в 3 он недостаточно подчеркнул, или, вернее сказать, не совсем естественно отнесся к факту смерти Хромовой.

Удовлетворительно провела свою роль г. Астрова (Хромова), хотя в 3 акте она была виновницей того, что г. Рассатов был поставлен в ложное положение. Упав на стклянку из-под яда, она тем самым предоставила Корнилию находить самому истинную причину смерти, что вызвало минутное замешательство на сцене и, быть может, повлияло на игру г. Рассатова.

Бесподобной няней была и г. Микульская. Истомин-Кастровский (студент) опять шаржировал. Зачем ему неизбежно понадобилось сесть вместе с ногами на ручки кресла и забросать стружками дам? Дурного, однако, он мнения о студентах. Затем не все приёмы г. Ярославцева (Савелия) удобны для сцены, в особенности при помощи колен.

Автор приурочил действие к здешнему городу, но ничего подобного в пьесе мы не нашли.

Пьеса имела успех и автора её – г. Михеева – неоднократно и шумно вызывали».

И совсем под закрытие сезона – 3 марта – был ещё раз поставлен «Герой народной свободы». Василию Михееву оставалось жить всего два месяца. Судебные процессы, переживания из-за закрытия любимого «Северного края», которому он отдавал все свои силы, усилили застарелую болезнь. 7 мая 1908 года Василия Михайловича не стало.

Губернское начальство опасалось, что похороны такого знакового для Ярославля человека станут поводом для выражения массового протеста и беспорядков. Однако власти опасались зря: местные учителя, адвокаты, врачи, представители учреждений, для которых покойный отдал много сил, всерьёз опасались последствий присут­ствия на похоронах. Потому немногочисленные провожавшие Михеева в последний путь предпочли лишь обозначить своё присутствие человеку, отдавшему более десятка лет служению Ярославлю.