Виктор Розов. «Затейник». Режиссёр Скворцов.
Премьера – 29 ноября 2025 года
«Эффект бабочки» по Розову и Скворцову
Пьеса Виктора Розова «Затейник» написана в 1964 году, в ней рассказывается о запутанных отношениях между людьми, о том, как однажды принятое решение влияет на судьбу человека.
В 1963 году в России перевели на русский язык научно-фантастический рассказ Рэя Брэдбери «A Sound of Thunder» (в русском переводе «И грянул гром»), написанный в 1952 году. Причудливым образом именно этот рассказ вспоминается, когда размышляешь о спектакле режиссера Скворцова по пьесе Виктора Розова «Затейник» в Волковском театре. Чтобы аналогия обрела материальность, пришлось несколько раз перечитать Розова.
Рассказ Брэдбери породил самую красивую метафору в теории хаоса – «эффект бабочки». Смысл этого «эффекта» прост: малейшее вмешательство в систему ведет к неизбежным изменениям в будущем, непредсказуемым и неуправляемым. Знал об этом Розов или нет, трудно сказать, но его пьеса удивительным образом иллюстрирует именно эту теорию – хаос непредсказуемости. На примере человеческой жизни.
Персонажи в спектакле Скворцова условно делятся на четыре группы – с точки зрения хаоса.
В первую входят персонажи, чье будущее изменено в прошлом – безвозвратно: Алексей Павлович Селищев (в исполнении заслуженного артиста России Николая Зуборенко), его сын Валентин Селищев (актер Алексей Кузьмин), Сергей Сорокин (актер Кирилл Искратов).
Их общую судьбу «объясняет» светография Дмитрия Зименко (Митрича): в финальной сцене первого действия Кирилл Искратов оказывается, как в клетке, в лучах света… Одиночество, пронзенное «кольями» света. Человек, насаженный на смертоносные «пики» лучей – они его прокалывают. Персонажи в спектакле Скворцова заточены́ в клетку жизни без возможности из нее выбраться.
Алексея Павловича преследуют флешбэки прошлого. Он признается в этом Галине: ему везде чудится Сергей Сорокин, свое настоящее Алексей Павлович оценивает (и переосмысливает) через свое же прошлое. Совесть – «палач» Алексея Павловича.
У Розова этого нет, а в спектакле Скворцова Алексей Павлович умирает. В финале второго действия Валентин «замирает» на авансцене рядом с отцом, чтобы оплакать его и свою горькую судьбу – «в клетке» без любви.
К Сергею Сорокину Розов в своей пьесе после первого действия и двух сцен так и не вернулся, он для него умер. А Скворцов в финале второго действия спектакля остановил мгновение для Сергея и отправил его в вечность и «покой» (именно так называет это Валентин: «покойно тут»), тоже аналог смерти получается.
Одна моя знакомая охарактеризовала беспорядок на сцене с самых первых сцен одним слово – «раскардаш». Очень точно, во всех смыслах. Это ведь тот же хаос – раскардаш. Просторечное слово означает полный беспорядок, хаос, неразбериху, беспорядочное скопление вещей, кавардак, бардак, тарарам, ералаш… Именно это публика видит на сцене (в сценографии Юлии Ветровой) – с самого начала действия до его финала. Раскардаш как метафора психологического хаоса в человеческих отношениях.
Валентин недоволен беспорядком у Сергея – массовика-затейника в доме отдыха. Но вещи в комнате Сорокина – не его: это реквизит, они чужие, на прокат, для других. Они – символ его жизни, отчужденной от него, чужой… Сергей сам о себе говорит: «не тот мальчик» (как в их с Валентином прошлом). Тот Сергей «умер», этот – «новое существо», точнее – оболочка существа, пустота жизни (как мы видим).
В квартире Алексея Павловича, Валентина и Галины Селищевых, вроде, все хорошо, но вещи на столе так и остаются нераспакованными, их просто снимают – на пол, когда нужно освободить место. Торт так и не выставили. Чашки не использовали.
А цветы? Их Валентин покупал Галине каждый день, когда вернулся «с отдыха»: её любимые, красные, огромные – гладиолусы, ими заполнены все вазы – на полу, на журнальном столике у стены… Их передаривают, от них избавляются… Они – тоже отчужденные.
Комната Сергея в психологическом отношении (не на вид) – то же самое, что и квартира Селищевых. Просто вещи в них разного… свойства, они как потемкинские деревни, «за ними» скрывается психологическая пустота: персонажи живут не свои жизни…
Даже Эдуард, племянник Алексея Павловича и кузен Валентина, в этой квартире – чужой, ему не дают в руки вещи, чтобы привести их в порядок, отремонтировать – ждут мастера… «Чужой» мастер – свой, а «родной» Эдуард – чужой. (Как оказывается, Эдуард «чужой» не только в квартире дяди, но и на «метраже» своей матери.) Этим объясняется лейтмотив в речи Эдуарда, его призыв доверять друг другу.
Фотокарточка Галины из пьесые Розова в спектакле Скворцова превратилась в портрет кисти художника Маргариты Чистовой и в «пресс-вол» во всю стену. Это не просто памятное мгновение прошлого, это постоянная проекция памяти Сергея, свет его души – во всю стену, как пелена между ним и его жизнью… (Как лунная дорожка для Пилата и его Банги у Булгакова – путь к покою и освобождению.)
Во вторую группу входят персонажи, которые меняют свое будущее в данный момент: Галина (в исполнении Евгении Родиной), Эдуард (в разных составах его играют Никита Ерохин и Егор Мишин), Мария Павловна (заслуженная артистка России Татьяна Малькова).
Галина уходит – к Сергею. На все «разумные» доводы мужа Валентина она отвечает лаконично и не один раз: «А он там». На вопрос Валентина «зачем»» она отвечает по сути двусложно: «не знаю». Ее «не знаю» и есть отблеск непредсказуемости будущего – хаоса. Но в ее поведении чувствуется значимость сделанного ею выбора и… героическая (или сумасбродная?) решимость.
Эдуард у Розова и Скворцова звучит как древнегреческий титан мысли и духа Архимед – с погрешностью на современность (правда, не нашу): «Дайте мне минимальный метраж, и я переверну мир!» Или как сказочный Святогор в его поисках «точки опоры». В Эдуарде чувствуется первобытная, необъятная сила – менять мир. Именно ему принадлежит финальная фраза: «Паровозик бежит». Фраза надежды – на лучшее будущее. Самоуверенность (так хочется сказать – самонадеянность) Эдуарда выглядит реальной и узнаваемой. Он – другое поколение, «после 1953 года». (Хотя не каждое ли «новое» поколение такое же? Прав Ломоносов, «надежды юношей питают».)
Его мать, Мария Павловна, тоже полна решимости, но она у нее другая. Мария Павловна просчитала наперед вероятности и приготовилась к ним: «Ты можешь подать в суд, выделить свой метраж и поселиться» (сыну Эдуарду). Мария Павловна в исполнении Татьяны Мальковой предсказуема и непоколебима в своей предсказуемости – по-матерински, или шире – по-родительски, ведь и Алексей Павлович в свое время тоже по-отцовски «определил будущее» сына, как оказалось, несчастливое для всех. Только вот Алексей Павлович был неправ «до 1953 года», а Мария Павловна – на наших глазах.
Третья группа – всего один персонаж. Персонаж вне времени: без прошлого (детдомовская, не обремененная негативным опытом семьи, в этом смысле шутит Эдуард) и пока без будущего (его для нее пишет Эдуард) – Тамара (в исполнении Полины Крупновой). Она уникальна, потому что позволяет себя любить, принимает любовь. (Психологи это назвали бы ассертивным поведением, признаком психологического здоровья.)
В четвертую группу входят внесценические (у Розова) персонажи: Анна Львовна (актриса Людмила Пошехонова), Мачо (актер Семен Иванов), Бабушка (заслуженный работник культуры России Елена Сусанина) и Дедушка (заслуженный артист России Валерий Соколов).
В спектакле Скворцова эти персонажи – фантомные: фантомы возможного будущего, с точки зрения вечности. Мачо Семена Иванова «включает» древний (вечный и такой понятный, знакомый) мелодраматический сюжет: мачо – триггер, спусковой крючок любовной истории, мотиватор для малодушных и бесхарактерных, постоянная угроза краха их надежд и целей. У Семена Иванова в этом спектакле еще одна эпизодическая роль – курьера: он «вмешивается» в разговор Галины и Валентина (снова – вмешивается, триггерит). Курьер Семена Иванова приносит тираж книги Галины – знак ее успешности (в сравнении с Валентином).
Бабушка и Дедушка тоже вечные типы – «старики»: в сказках именно старики помогают сказочным героям – мудрыми советами. В спектакле Скворцова «мудрость» немая, но очень выразительная. Именно они – эти вечные типажи – следуют за паровозиком в финале спектакля – как за жизнью. Их мудрость проста: только к старости начинаешь по-настоящему ценить жизнь.
В пьесе Розова и спектакле Скворцова есть несколько слов, которые кочуют из реплики в реплику у разных персонажей. Одно из них – «время».
Алексей Павлович (у Розова) в этом слове выражает разные идеи, пытаясь объяснить себе и Галине, почему он так поступил в прошлом и как так получилось у Галины и Сергея – несчастливо: пытается все списать на время («Время!»), сам начинает сомневаться в его всемогуществе – времени («Время?»), завершает упреком – времени и… себе («Время!?»).
Социальная детерминанта в монологах Алексея Павловича налицо: ему кажется, что дело не в человеке, но глубоко он не ищет, так – психологическая пена и спекуляция, главное в его случае – чтобы руки были заняты (паровозиком, например), а другим их можно оторвать – чтобы не тянули… (например, Эдуарду – чтоб не лез ничего чинить).
Для Сергея Сорокина время «мелькает». Он словно сторонний наблюдатель (за собственной «жизнью»). Словно вся его «жизнь» суть «движущиеся картинки», кинематограф. Возможно, в быстрой перемотке, только вот куда – вперед или назад?
Еще одно слово – «судьба». Его использует Валентин, тоже пытаясь разобраться – в себе и в ситуации. Он это слово словно примеряет и проверяет – свои догадки.
Это слово о многом говорит и «напоминает» о древнем (древнейшем) драматическом конфликте, еще со времен Эсхила: человек перед лицом рока бессилен. Валентин использует скрытое сравнение – с объектом, который, как известно, не тонет: «…то наверху болтаешься, то ко дну идешь, и все время булькаешь…» Но это он не о себе, это о всех оказавшихся беспомощными и бессильными перед лицом Судьбы и Рока. И помощи ждать неоткуда. Древние придумали «deus ex machina», но в советской пьесе (да и в фантастическом рассказе) трудно представить себе «божественное вмешательство» и финальное спасение.
Есть и еще один мотив, уникальный для спектакля Скворцова. В первом действии персонажи с удовольствием (и даже страстью) напевают песню Оскара Фельцмана на стихи Ольги Фадеевой «Ландыши», написанную в 1958 году. «Ландыши» в ту пору (да, наверное, и сейчас) отражали особое мировосприятие – бездумное отношение жизни, нежелание или неумение ее осмыслить, но в этом чувствуется другое, более глубокое стремление: просто жить! Как в древнем «сarpe diem»: «не отвлекайся не бессмысленные самокопания – просто живи» («не занудствуй»). Эту «философию» на сцене представляет «нестоящая бабенка» (так у Розова в оценке Валентина) Анна Львовна, берущая от жизни все и отдающая все разным «мачо» валентинам, пока муж-инженер и двое детей остались в Киеве.
Слова в «Затейнике» у Розова и Скворцова живут и «переодеваются» – на глазах у читателей и публики.
Слово «затейник», вынесенное в заглавие пьесы и спектакля, разоблачает свою многозначность – в разных контекстах. С одной стороны, это наименование профессии, чем занимается Сергей Сорокин: он – массовик-затейник. С другой стороны, «затейник» – это образ поверхностного, несерьезного отношения к жизни, нечто вроде бунинского «легкого дыхания»: например, Валентин и инструктор, и лектор общества «Знание», и доцент – очень много чем занимается, и дается ему все легко. За такое «легкое» отношение к жизни его укоряет Сергей: «Пустяки! Тебе все пустяк! И небо пустяк! И море – пустяк! И люди пустяк! Один ты не пустяк! И все – тебе! И море – тебе, оно пустяк! И солнце – тебе, оно пустяк! И люди – тебе, они пустяк! Один ты кругом. Весь мир – тебе всегда!». В устах Валентина «затейник» становится «философом» с оттенком оскорбительного «шут»: «Лежи и философствуй... затейник». На том они и расстались. Во втором действии о Сергее говорят уже другие, и почти только о нем.
Есть и еще один смысл у этого слова, потайной, неявный. И в этом смысле слово «затейник» уже чистая идея, сродни догадке: «боги играют людьми, как в кости». И самый главный «кукловод» – страх: Галина вышла замуж за Валентина не из жалости, из страха (за Сергея и с его слов), вот так он действует – древний Фобос. Получается, «затейник» – это фобия человека не реализованного, застрявшего в прошлом, в моменте, когда принял неправильное решение, наполняющего внешней мишурой свою пустоту под названием жизнь. У Сергея есть свое объяснение ключевого события, изменившего жизнь его самого, его возлюбленной Галины, его «счастливого» соперника Валентина, разлучника Алексея Павловича: «до 1953 года», до смерти сами-знаете-кого, людьми правил страх. Страх играл судьбами людей, ломал их.
А что паровозик? А паровозик бежит.
Детская игрушка и взрослая забава Алексея Павловича становится в спектакле Скворцова символом (не фетишем). Им восхищаются, его защищают, его портят, потом ремонтируют, а он в финале бежит и олицетворяет тем самым… жизнь. Time goes on… Как и жизнь – продолжается.
Через 15 лет после выхода пьесы Розова, в 1979 году, композитор Александр Морозов и поэт Михаил Рябинин написали песню, у нескольких поколений в России при ее упоминании в памяти звучит голос Эдиты Пьехи. Финал припева этой песни объясняет финал и пьесы Розова, и спектакля Скворцова: «И каждый из нас за счастье сражается».
Будущее, конечно, непредсказуемо, тут с теорией хаоса не поспоришь. Но предсказуемо главное стремление человека – к счастью. Вот такой ответ дали драматург Виктор Розов и режиссер Скворцов фантасту Рэю Брэдбери.
Браво, Волковский!
Валентин СТЕПАНОВ,
заслуженный работник высшей школы РФ,
доктор филологических наук, профессор,
член Союза журналистов Российской Федерации