Белая нить, пропущенная через сердце…
В ТЕАТРЕ ИМЕНИ Ф. Г. ВОЛКОВА СОСТОЯЛАСЬ ПРЕМЬЕРА, ЗРИТЕЛИ УВИДЕЛИ НОВЫЙ СПЕКТАКЛЬ ПО ПЕРВОЙ ПЬЕСЕ МОЛОДОГО ДРАМАТУРГА АНДРЕЯ ВОРОНИНА «ЗАГОН». ПОСТАНОВКА ВЫЗВАЛА В ГОРОДЕ ТОЛКИ, РАЗНОРЕЧИВУЮ МОЛВУ, ЧТО НЕ ТАК УЖ ЧАСТО, К СОЖАЛЕНИЮ, БЫВАЕТ ПОСЛЕ ОЧЕРЕДНОЙ ПРЕМЬЕРЫ В НАШИХ ТЕАТРАХ. СЕГОДНЯ С ПОСТАНОВЩИКОМ СПЕКТАКЛЯ, РЕЖИССЕРОМ МОСКОВСКОГО ТЕАТРА САТИРЫ ВАДИМОМ КОНДРАТЬЕВЫМ ПО ПРОСЬБЕ РЕДАКЦИИ БЕСЕДУЕТ ТЕАТРАЛЬНЫЙ КРИТИК ЕВГЕНИЙ ЕРМОЛИН.
На сцене разворачивалась нехитрая история любовных побед и жизненных поражений великовозрастного столичного модного мальчика. Видали мы подобное и на сцена ТЮЗа, и на волковской сцене. Но далеко не всегда такие зрелища сопровождались неуклонным нарастанием драматического напряжения, зарождением о душе тревоги, беспокойства. Откуда это? Отчего? По-моему, оттого, что участникам спектакля удалось поймать нерв нашей сегодняшней жизни и неравнодушно показать драму современного молодого человека, вывести на обозрение типичных персонажей повседневности.
— Как-то, еще в прежние времена, я сказал одному театральному чиновнику: театр — термометр, хотите узнать болезнь — прочитайте пьесы, которые пишут не для постановки. Тогда речь шла именно о пьесах, ведь отнюдь не каждая из них выходила к зрителю. Теперь обстоятельства переменились, и вот написан и поставлен «Загон». Меня заботит, улавливают ли зрители символический смысл придуманной художником Робертом Акоповым декорации: обгоревший остов, пепелище? Ясно ли им, что за время в спектакле? С кем конфликт?.. Я однажды усвоил, что конфликт на сцене, как и в жизни, — это не всегда конфликт персонажа с персонажем, человека с человеком, но и — конфликт с действительностью. Кажется, спорят два человека. А это спорят два отношения к действительности: к революции, к Сталину, к Советской власти, к перестройке. Потом устали, махнули рукой: ладно, давай чай пить...
— Итак, на сцене три-четыре актера, но речь идет не только о тех, кого они играют, но— обязательно — и о чем-то большем: о мире, об обществе, в котором мы живем!
— Да. Я, знаете, могу понять молодых, когда они спрашивают: «Что же вы нам оставили? Что ж вы с нами сделали?» И не злорадное, насмешливое это понимание, а горькое, сожалеющее, покаянное. Понимание, связанное с собственным жизненным опытом. Кто я есть? По анкете — 42-го года рождения. Театральная студия, служба в армии, институт, театр имени Маяковского, главный режиссер в Тульском театре, теперь — Театр сатиры, у В. Н. Плучека. Снялся в «Калине красной». Поставил телефильм, спектакль в Чехословакии... И вот, как говорят, почти «полтинник» позади. Что-то состоялось, есть интересные подробности — а целостности нет, все пребывает в разобранном виде. И сам я — в разобранном виде. Сорок лет — вершина, акме. А где оно? Я думаю, что и к моим ровесникам относится формула — расформированное поколение...
— И все же не сокрушенно- элегической интонацией проникнута постановка. Взгляд не застлан маревом воспоминаний и сожалений, он отчетлив и ясен. Он точно подмечает симптомы общественного, духовного неблагополучия. Главные персонажи драмы блуждают по миру без веры, без смысла, в поисках счастья для себя. Они раскрывают навстречу ему объятия, но обнимают только пустоту. Деформированная мораль, деформированные нравы становятся образом жизни, побеждают лишь беззастенчивые эгоисты, ловцы успеха. Люди перестают отличать норму от патологии...
— Симптомы? Нет, это скорее уже результаты болезнь. Как говорится в пьесе, «что выросло, то выросло». Какова главная мысль спектакля? Я тут боюсь однозначных определений. Шукшин перед смертью вопрошающе воскликнул: «Что с нами происходит?» Об этом постановка? Об этом. И о том, что ты в ответе за тех, кого приручил (если вспомнить афоризм Сент-Экзюпери). И о том, что «да будет вам по вере вашей»... Про это и не про это. Главный герой, натворив бед, под конец все же задумался: а так ли он живет, а не подлец ли он? Уход от неразмышляющей посредственности, осознание того, что зло — это зло, — вот начало пути че-ло-ве-ка. Нужно поставить себе диагноз, чтобы назначить способ лечения.
— Прозрение и покаяние — условия духовного обновления! Затем, вероятно, и стоит выносить на сцену неприглядные подробности нашего житья бытья!
— Да, я уже слышал: «чернуха», ни просвета, ни пробела... Но ведь я рассчитываю и на собственный опыт зрителя. На то, что он приносит с улицы: домашние, государственные заботы. Это все переплетается и сосуществует в момент восприятия. И еще: зритель должен работать. Это идея существования театра: привлечь зрителя к труду — душой, мозгом, сердцем. Мы рассчитывали на светлое не на сцене, а в зрительном зале. Помните, как говорил Гоголь: смех, в зрительном зале — мой главный герой.
— Спектакль не совсем обычен еще и по силе своего воздействия, подбором выразительных средств. Бытовая повседневность, подробности обыденных эмоций и жестов соединяются с откровенными и эффектными фантасмагориями. Быт сливается с бредом, как в фантазиях Кафки или Платонова. Шествие «муравьев», например, для меня — одно из тех театральных впечатлений, которые нескоро забываются.
— Спасибо. И тут мы с драматургом солидарны: сейчас такой момент, что на зрителя нужно идти в атаку. Жиром на душе обросли донельзя. Кажется, у Хемингуэя спросили: что самое страшное в мире? И он ответил: много есть страшных вещей, самая страшная — война, но еще страшнее — предательство и жир на душе. Как достучаться до жирной души? Революция духа, которая сейчас, может быть, должна совершаться, невозможна без настойчивости. Иногда нужно и крикнуть, чтобы тебя услышали. Эта пьеса — крик. Пора уже не шептать, а просто прокричаться, пора... сейчас, потом опять, может быть, наступит время беседы. Ленин в пересказе Калинина однажды, размышляя о духовной жизни в будущем, сказал, что единственное, что может заступить место религии, это театр. Действительно, слово, произнесенное сейчас, действие, которое разворачивается на ваших глазах, — это особенность театра, его специфика, это то, что способно очень сильно и долго воздействовать на зрителя. Только театр может так влиять, заставить зрителя увидеть бревно в собственном глазу.
А то, что вы говорите о необычности, непривычности... Для меня святы имена Станиславского, Мейерхольда, Вахтангова, я многому научился у А. Гончарова, Г. Товстоногова, я счастлив, что был в театре такой человек, как А. Эфрос. Но вырастил и воспитал меня как режиссера Валентин Николаевич Плучек. Я ему признателен и низко кланяюсь за науку — режиссура, жизнь, традиции.... Я как бы ношу в себе их профессиональный опыт. Но когда работаю сам, для меня есть одна традиция — человеческое сердце. Белая нитка, если ее не пропустить через сердце, и будет белой. А надо, чтобы красной была. И этого я пытаюсь добиться через актерское слово, чувство, ощущение, мысль...
— Может быть, я опережаю зрительское признание или даже заблуждаюсь насчет его, но спектакль, мне кажется, получился. Есть в нем и хорошие актерские работы. Можно предъявить какие-то претензии к Олегу Павлову, но в целом дебют молодого артиста на волковской сцене прошел удачно. Не остается незамеченным и дебют студентки III курса ЯТУ Ирины Михеичевой, у нее впереди еще большой путь освоения роли. Небольшая роль у Вадима Романова, но стоит иной главной. Мы снова увидели на сцене Эллу Борисовну Сумскую, напомнившую своей игрой о давних и полузабытых традициях театра. Этим только и жив театр — хорошей традицией, свежестью таланта и актерской болью.
«Северный рабочий, 21 ноября 1989 г.