III Международный Волковский театральный фестиваль

Кто сказал, что «эра Григоровича» кончилась

Вручением премий Правительства Российской Федерации имени Федора Волкова и ярославской премьерой балета "Золотой век" на музыку Дмитрия Шостаковича открывается сегодня III международный фестиваль "Волкову, Волкову, Волкову всем мы обязаны...".

Интервью "Северному краю" дал постановщик "Золотого века", классик современной хореографии Юрий Николаевич ГРИГОРОВИЧ.

— О вашем блистательном искусстве написаны горы литературы. Но перед тем как попросить об этом интервью, собирался я в библиотеке что-нибудь почитать не про вашу "жизнь в танце", а про ту жизнь, что наяву, — хотя бы о родителях, отчем доме, о детстве. И ничего не нашел.

— Значит, не там искали. А если серьезно, то я прежде всего человек искусства, артист. О частной жизни лучше разговаривать с самыми близкими людьми, уж извините. Но если ваших читателей сие интересует, то скажу, наверное, самое главное. По родословной я русский дворянин, по рождению — ленинградец. И то, и другое, думаю, имеет отношение к моим балетным "генам". С петровских времен танец был важной частью светского этикета. Его преподавали в сухопутном шляхетском корпусе, в юнкерских училищах. А "застывшая" музыка творений великих зодчих особым образом настраивает глаз, делает его восприимчивей к гармониям, зримым и звучащим.

— Недаром ваш учитель Федор Васильевич Лопухов, коренной петербуржец, сравнивал профессию хореографа с искусством зодчего, а в шутку — так даже со специальностью техника-строителя.

— Но всегда, правда, не забывал делать оговорку, что балет, вдохновенный певец любви, несомненно, живет по законам музыки.

— Недавно было отмечено ваше 75-летие, и нетрудно подсчитать, что война и блокада пришлись на ваши мальчишеские годы. Что-то из тех времен можете вспомнить?

— Кировский театр, как и наше хореографическое училище, которое я закончил в первый послевоенный год, эвакуировали на Урал, в Пермь. Никогда не забуду, как было холодно и голодно. Взрослые всерьез опасались не просто за наше здоровье, а как бы не случилось чего похуже. Души отогревали мы в классе на занятиях, на спектаклях в театре, даже если приходили туда только как зрители. Я узнал позже, что от дистрофии нас спасли тем, что догадались поселить в полудачном поселке за Камой Верхняя Курья (примерно как у вас Тверицы). Там у хозяев были коровы. То молоко оказалось целебней любых лекарств.

— Жил в Перми и знаю, как Ленинград отблагодарил пермяков. Уезжая домой из эвакуации, оставил там балетный класс с педагогами — основу будущего хореографического училища.

— Пермь ту марку держит и сегодня. Ее выходцы стали премьерами и примами во многих театрах.

— Откуда вообще берутся хореографы, догадаться проще простого — все они бывшие танцовщики. Судя по всему, Юрий Николаевич, не стали исключением и вы.

— Восемнадцать лет был артистом нынешнего Мариинского театра. Танцевал в основном гротесковые партии — такие как Половчанин из плясок в опере "Князь Игорь" или Северьян в балете "Каменный цветок" Прокофьева. Придумывал и ставил танцы с девятнадцати лет: сперва в детской студии при Дворце культуры, а затем, еще будучи артистом, и на сцене театра имени Кирова.

— Стало быть, верой и правдой служите Мельпомене больше полувека, из них тридцать лет отдали Большому театру. После вашего ухода с должности главного пошла странная молва об "окончании эры Григоровича". Что на это скажете?

— Оставляю это на совести тех, кто позволяет себе так выражаться. За последние семь лет, став свободным художником, я поставил по всему миру двадцать семь спектаклей. Плюс еще два — "Раймонда" в Большом театре и "Иван Грозный" в парижской Гранд-опера — у меня сейчас в работе. Есть и "Золотой век" на сцене краснодарского объединения "Премьера".

— К слову, чем взяла вас за живое музыка, написанная чуть ли не три четверти века назад по мотивам нэпа, в том числе и сатирическим?

— Отвечу вкратце словами выдающегося композитора и дирижера Леонарда Бернстайна. Когда он посмотрел "Золотой век" в Вене и мы после спектакля в неофициальной обстановке с ним встретились, Бернстайн сказал: "Мы все вышли из этой музыки". У Шостаковича всегда звучит глубинный нерв жестокосердного и алчного века революций и мировых войн.

— Насколько я понимаю, тезка господина Бернстайна — Леонард Гатов, директор объединения "Премьера", протянул вам дружескую руку как раз в то самое время, когда вы в этом особенно нуждались?

— Это человек с душой художника, ясной головой, вкусом и хваткой настоящего импрессарио. К этому редкому сочетанию я бы добавил и его всегдашнее нежелание бросать слова на ветер. Для моей работы он создал просто идеальные условия. Сумел убедить городские власти, губернатора Краснодарского края, что нельзя жить по правилу Мекки-Ножа из брехтовской "Трехгрошовой оперы": "Сначала хлеб, а нравственность потом". Если бы не это, вряд ли у нас что-то бы сладилось. Со мной приехали в Краснодар мои педагоги, ассистенты, за пульт встал танцовщик и дирижер Александр Лавренюк. Теперь у нас выравнено дыхание, есть что показывать — кроме "Золотого века" и "Щелкунчика", это и "Лебединое озеро", и "Ромео и Джульетта". Отдаю должное жюри прошлогоднего Волковского фестиваля. Оно сумело Гатова оценить, наградив его премией.

— А как в звании лауреата премии имени Федора Волкова чувствуете себя вы сами?

— Никакими лауреатствами давно уже не обольщаюсь. Но тут во мне затронута какая-то новая струна. По душе мне и то, что награда чисто театральная, — я же человек театра, вся моя жизнь прошла в его стенах. Рад и тому, что премия — за развитие искусства не в столицах, а в провинции. Повод для моей особой гордости в том, что эту премию я без всяких оговорок и кавычек называю русской. Оглядываясь вокруг, я, увы, частенько повторяю высказанную лет сто назад горькую шутку великого русского художника и просветителя Николая Рериха: "Мы готовы заговорить даже по-африкански, лишь бы не подумал кто, что свое нам дороже чужого".

— В Ярославле вы раньше бывали?

— Ни разу не довелось. Наконец-то данная "историческая несправедливость" устранена. Правда, не спеша погулять по старому — почти тысячелетнему, да? — городу, по набережной Волги, пока не пришлось: работа есть работа. Но я это сделаю непременно, и тогда, если мы увидимся до отъезда еще, расскажу о своих впечатлениях.

Вел беседу Юлиан НАДЕЖДИН.
Северный край: пятница, 11 октября 2002

Не продаётся вдохновенье, но можно критика нанять

— Несколько лет назад, Лев Александрович, случился конфуз с газетой "Известия": напечатали театральную карту России, а Ярославль на ней отметить забыли. Что, чей-то ляп был?

— По-вашему, уважаемая газета просто упустила из виду, что Ярославль имеет некоторое отношение к Федору Волкову и основанию национального театра?

— Как вы сами-то объясняете тот конфуз?

— Мне объяснили в Волковском театре: мол, на карту нанесены те города, где критикам и составителям карты так или иначе заплатили.

— Мы что с вами, такие нехорошие?

— Мы всякие, ибо вольные до умопомрачения.

— А как с этим — заплатили, не заплатили — обстоят дела у вас лично? Предположим, вам заказывают статью о театре и, обговорив некие условия, предлагают деньги.

— Я "условия" пропускаю мимо ушей и, будучи профессионалом, делаю упор на свои. Главное из них - спектакль должен меня заинтересовать.

— А если денег не предлагают?

— Я все равно смотрю. Наутро пишу. Если напечатают, получаю в свой час гонорар и отдаю деньги жене. Дело житейское.

— Если уж вы столь гостеприимно приоткрыли нашим читателям дверь в свою кухню, то позвольте спросить: что значит - "спектакль вас заинтересовал" или же, наоборот, нет? Какого рода этот интерес?

— Интерес включается, когда есть моя эмоция. Я в зале способен смеяться и плакать, хотя это может и не отражаться у меня на лице. Я вообще человек, легко подверженный чувствам.

— А если оказывается, что спектакль — явная халтура?

— На откровенную халтуру меня обычно не приглашают.

— И все же — а вдруг?

— Если спектакль не понравился, но меня заинтересовал, я все равно пишу.

— Были случаи, когда вы посмотрели и — не написали?

— За последние годы как-то не припомню такого. Хотя был один случай. Посмотрел сатиру на Владимира Ильича Ленина в театре уважаемого мной Арцибашева и не написал.

— Почему?

— Во-первых, сатира была, на мой вкус, топорная, да простит мне муза театра. Во-вторых, и это еще важнее, о Ленине я не писал никогда прежде, не пишу и теперь. Просто это герой не моего романа.

— Вернемся к тому случаю, когда спектакль, условно говоря, никудышный, но вас заинтересовал. Театру, надо полагать, в таком случае от критика Аннинского влетит по первое число?

— Ну уж совсем нет. Я в таком случае никогда не выскажусь напрямую. В моем лексиконе слова "ругать" нет. Обычно я пишу эссе. Пример: мы с вами в один вечер посмотрели на ярославском фестивале спектакль туляков по пьесе Брехта "Кавказский меловой круг", а на другой день вы слышали мое выступление на семинаре. Там ведь, если помните, самое жесткое, что я сказал об этом веселом народном действе: "меня немного смущает". Да, меня немного смутили маячившие в глубине сцены на пиках отрубленные головы. Только они и напоминали о брехтовском, чуждом иллюзиям, взгляде на войну и все с ней связанное, как и о том, что "Кавказский меловой круг" в московской, берлинской, тбилисской постановках четвертьвековой давности был чем-то вроде символа освобождения мысли от теплых пелен соцреализма.

— Еще в тот день вы остроумно говорили о "грузинском антураже" в спектакле тульского театра...

— Да, этот антураж подан с такой влюбленностью в него, что прямо-таки врачует душу на фоне злободневных споров из-за Панкиси и срыва футбольной встречи России и Грузии.

— О своих впечатлениях от увиденного на фестивале что-то скажете?

— Кроме Брехта, я посмотрел трагикомедию Пиранделло "Колпак с бубенчиками" Александринки, "Театральный романс" по Алексею Николаевичу Толстому у воронежцев и драму "Свет далекого счастья" у чувашей. Первые два — о разорванности бытия и сознания, о дьявольской веселости беспечного мира и людей, живущих в нем на краю беды. Оба спектакля - для изощренной публики. Такая есть в Ярославле. В постановке худрука чувашского театра, лауреата Волковской премии Валерия Яковлева много фольклора — древних обрядовых танцев, ритуальных игр. Есть и сквозная метафора - огромное колесо. Его катают по сцене то главный герой драмы Миккуль, то какие-то женщины-духи, предвестницы судьбы. Иносказания явно читаются как образ возвращения жизни на круги своя: к ее земным корням, в ее космическое лоно. Правда, в самом замысле пьесы начинающего драматурга Арсения Тарасова усматриваю некий мифологический наив. Но оказалось тем не менее, что это близко и театру, и зрителям, и что было замечено не только мной — ведущим семинара рецензентов.

— Можно о нем несколько слов?

— При том, что кое-кто считает меня в театре завсегдатаем, я себя театральным критиком не считаю. Недаром моя газетная рубрика в "Верстах" и "Культуре" называется "Заметки нетеатрала". На семинаре невольно слушал участников дискуссий чуть со стороны. Не мог не отметить для себя, что по глубине и независимости суждений ярославские специалисты Ваняшова, Шалимова, Азеева отнюдь не уступали москвичам Старосельской или Иняхину. В общем, мои волковские впечатления еще больше укрепили меня в мысли, что столица — ничто без провинции.

— Это как?

— Подумайте, откуда бы Москве взять своих москвичей, если бы не провинциалы, ее, Москву, завоевавшие? А провинции без Москвы тоже не будет. Ибо некуда было бы провинции посылать своих сынов на завоевания столичных твердынь...

Вел беседу Юлиан НАДЕЖДИН.
Северный край: суббота, 19 октября 2002